Патрик Зюскинд. Голубка. Три истории и одно наблюдение

Повесть «Голубка» Патрика Зюскинда, автора прославившего его романа «Парфюмер», была опубликована в 1987 году. Она содержит повествование ровно об одном дне из жизни «маленького человека». Повесть почти в русской литературной традиции, которой нет без Акакия Акакиевича Башмачкина и Ивана Денисовича Шухова. Но тут баварский писатель рассказывает нам историю одного дня французского «маленького человека», каких много кругом множество, хотя эти люди тихие, незаметные и безропотные. Именно такой и Джонатан Ноэль — охранник банка в Париже. Он пережил войну, когда исчезла его мать, вместе с сестрой прятался у дяди. После войны дядя потребовал, чтобы Джонатан пошёл в армию. Отслужив три года, он возвращается и узнаёт, что сестра уехала в Канаду. Дядя требует, чтобы Джонатан женился — он безропотно женится. Но через четыре месяца жена его бросает.

Ноэль уезжает в Париж, устраивается на работу охранником в банке. Снимает крошечную комнату. За долгие годы жизни эта безопасная «раковина» в центре большого города и страшного мира кажется ему самым лучшим местом. Он выкупает ее, постепенно выплачивая стоимость хозяйке. Но однажды, открыв дверь, он видит на пороге голубку и пугается такого вторжения в его размеренную жизнь. Его охватывает необъяснимая паника. Но все равно, проскользнув мимо голубки, он идет на службу, решив, что стоит некоторое время пожить в другом месте, так как нельзя вынести присутствия этой птицы вблизи.

В этот день у Джонатана Ноэля все пошло не так. На своем посту у входа в банк он сильно потеет и нервничает так, что не слышит сигнал приближающегося автомобиля директора банка. Ему не удается пообедать и приходится довольствовать булкой с молоком в на скамейке в парке. У него рвутся форменные брюки на самом видном месте, и дыру приходится заклеивать липкой лентой. После рабочего дня он долго гуляет по городу, чтобы успокоиться. Эту ночь он провел в отеле. В крошечном номере отеля он ощущает себя словно в гробу. Короче говоря, все у него после встречи с голубем идет наперекосяк. Он решил в темноте, что жизнь его кончена и что это его последняя ночь: назавтра он собирается покончить с собой. Но на рассвете он просыпается, возвращается обратно в свою комнату, и видит, что голубки нет. Все налаживается и становтся как обычно.

История с голубем, на один день перевернула вверх дном его однообразную жизнь, вывела его из комы. Джонатану Ноэлю уже за пятьдесят. Оглядываясь на последние двадцать лет своей жизни, он не может себе представить, что с ним вообще может произойти что-либо существенное, кроме смерти — и такой почти кладбищенский покой более чем устраивает его. Не хотел он никаких событий и ненавидел те из них, которые нарушали внутреннее равновесие и ломали уклад его ничтожной жизни.

Трагический рассказ «Тяга к глубине» о талантливой художнице из Штутгарта, чью жизнь разрушает всего лишь одна псевдо-глубокомысленная фраза, неосторожно произнесенная художественным критиком, будто ее произведениям не хватает глубины. Блестящий психологический рассказ «Поединок» о природе ненависти приятелей к своему успешному партнеру по игре в шахматы — они не способны обыграть его, но когда он выигрывает и у незнакомца, они разочарованы еще больше, ибо реванша не получилось. Обаятельный рассказ «Amnesie in litteris» — это размышление о литературной амнезии, говорящее неприятную правду о природе памяти: прочитав толстый роман мы уже через год едва ли можем вспомнить в нем хоть что-то, кроме какого-то самого простого действия, а многие книги забываем настолько, что читая из повторно, с удивлением обнаруживаем на полях собственные пометки карандашом! Так зачем же мы убиваем свою жизнь на чтение книг?

Патрик Зюскинд. Голубка. Три истории и одно наблюдение (Die Taube. Drei Geschichten und eine Betrachtung). Авторский сборник. / Перевод с немецкого Н. Кушнира. — М.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2013. — 256 с. — Тираж 3000 экз. — Мягкая обложка — (Серия: Азбука-классика pocket-book).

Патрик Зюскинд. Парфюмер: История одного убийцы

Роман «Парфюмер: История одного убийцы» немецкого драматурга и прозаика Патрика Зюскинда — блестяще написанный бестселллер. Впервые он был напечатан в Швейцарии в 1985 году. А теперь признан самым знаменитым романом, написанным на немецком языке со времен Ремарка, выдержав множество изданий общим тиражом более 12 миллионов экземпляров. Роман переведен на 42 языка, и в 1991 году вышел впервые на русском языке. Так получилось, что тогда я не прочитал «Парфюмера», хоть и слышал множество восторженных отзывов. И вот до этого романа я добрался только теперь, но предварительно я посмотрел талантливый фильм «Парфюмер: История одного убийцы» (2006) культового немецкого режиссера Тома Тыквера. Поэтому чтение романа воспринималось сквозь призму образов этого фильма. Приходилось невольно сравнивать эти два произведения.

Впрочем, фильм Тыквера довольно бережно и точно передает содержание романа, его атмосферу и насыщенный парфюмерный аромат. Главный герой Жан-Батист Гренуй, парфюмер и убийца, у него невероятно тонкое и сильное обоняние наряду с полным отсутствием собственного запаха. Конечно, в романе есть множество подробностей и изобразительных деталей, которые нельзя было передать средствами кино. Так в фильме полностью отсутствует вторая часть романа (из четырех), где герой переживает фазу семилетнего затворничества и бегства от людей на безлюдной вершине потухшего вулкана Плон-дю-Канталь (Plomb du Cantal) в провинции Овернь. Возвращение в общество и приключения героя в городе Монпелье также опущены.

Действие в фильме вновь возобновляется, когда Жан-Батист Гренуй попадает в южный приморский Грасс рядом с Каннами. Надо отметить, что действие романа происходит во Франции середины XVIII века, в Эпоху Просвещения. Приём, который использует автор в романе «Парфюмер» — принцип псевдо-историзма. Он умело убеждает читателя, что описанные чудеса, преступления и драматические события действительно когда-то происходили. Делается это довольно простым способом: автор сообщает всем событиям романа хронологическую точность. Текст романа насыщен датами. Так, между двумя датами рождения и смерти проходит вся жизнь его героя. Но и каждое заметное событие точно датировано, словно мы читаем хронику.

Жан-Батист Гренуй становится убийцей поневоле еще подростком, убив в Париже благоухающую девушку — он поражен ее непередаваемым запахом. И весь роман он ищет подобный чудесный аромат и осваивает мастерство парфюмера, чтобы научиться извлекать и накапливать этот драгоценный аромат. Именно для этого, попав в город Грасс, он становится причиной гибели 24 прекрасных девушек. В романе автор почти не дает подробностей этих убийств, только сообщает, что все они погибли мгновенно от удара битой по затылку. Более подробно описывается последняя, 25-я жертва Гренуя, после убийства которой он собирался прекратить свои злодеяния, так как собрал полноценную коллекцию парфюма, заставляющего испытывать неосознанную любовь. Но тут его ловят и приговаривают к публичной казни. Но прежде чем отправиться на казнь, Гренуй извлекает чудом утаённый от стражи флакончик с завершенным ароматом.

Одной капли этого божественного запаха достаточно, чтобы стражи отпустили Гренуя, а у палача опустились руки. Запах летит над толпой зрителей, собравшихся полюбоваться на казнь грасского чудовища, — и подчиняет их себе. Аромат возбуждает в людях желание любить. Он будит в толпе плотскую страсть. Люди ищут удовлетворения тут же, на площади, всё раздеваются и предаются вожделению. Эта сцена перерастает в настоящую страстную оргию. В фильме Тома Тыквера эта запоминающаяся сцена снята в духе нью-йоркского фотографа Спенсера Туника, снимающего массовые голые флэш-мобы. Гренуй стоит среди толпы и наслаждается эффектом, который произвел.

Так же как и во времени, сюжет романа закольцован в пространстве — он начинается и заканчивается в одной и той же точке Парижа, не выходя за пределы Франции. «История одного убийцы» рассказывает о жизни человека, чьи «гениальность и феноменальное тщеславие ограничивались сферой, не оставляющей следов в истории, — летучим царством запахов».

Раньше мне довелось прочитать пьесу Патрика Зюскинда «Контрабас». Теперь хочется почитать и другие его книги.

Патрик Зюскинд. Парфюмер: История одного убийцы (Das Parfum. Die Geschichte eines Mörders) — М.: Азбука-Аттикус, Азбука, 2013. — 304 с. — Тираж 5000 экз. — (Серия: Азбука-классика pocket-book)

Олег Разумовский. Джу-Джу

 

«Джу-Джу» — это дебютная книга Олега Разумовского, опубликованная в России. До сих пор его книги выходили в Нью-Йорке в интернет-издательстве Сергея Юрьенена Franc-Tireur USA, выпускающее книги по принципу on-demand publishing, то есть тираж книги не печатает, а хранит книгу в цифровом виде, печатая каждый экземпляр книги по запросу. Полагаю, у Разумовского есть все основания претендовать на звание enfant terrible русской литературы, хотя этому ребенку идет уже седьмой десяток. Его книга не случайно плотно обтянута полиэтиленом, на передней обложке украшена знаком 18+, а на задней обложке имеет грозное предупреждение: СОДЕРЖИТ НЕЦЕНЗУРНУЮ БРАНЬ. Это чтобы школьники и депутаты Государственной Думы ненароком не увидели напечатанным непечатное.

А непечатного в книге хватает. Начиная от ненормативной лексики, из-за которой книга упрятана в полиэтиленовый презерватив, и заканчивая темой каннибализма, проходящей едва ли не красной нитью через весь сборник.

Вот в повести «С советским акцентом» товарищи по политбюро ЦК проводят вечер в застольной беседе, поедая своего бывшего товарища. Питер Гринуэй в финале своей криминальной драмы «Повар, вор, его жена и её любовник» подает жаркое из тела любовника и владелец ресторана отрезает от него кусочек и, борясь с тошнотой, съедает. А чувствительная жена из-за этого стреляет в него и произносит обличительно: «Каннибал».

В повести Разумовского обстановка за ужином менее напряженная, почти дружеская:

Тому, кто лежал на блюде под паром, весь украшенный парниковыми специями, это все было давно безразлично и в высшей мере до фени. Генерал Власик видел такое не в первый раз, потому что привычней, и даже не дергался, застыв как положено по стойке смирно с непроницаемой рожей, на которой написано: только пусть кто пикнет. «Это что у нас, пикник, что ли? — опять поинтересовался Сталин, не боясь утомить подчиненных трудными вопросами не для их умов, втыкая одновременно вилку в глаз поданному на стол бывшему подданному (что хочу, то с ним и делаю, был его девиз с некоторых пор), — или мы просто так закусываем перед заседанием политбюро?» «Лицо-то как изуродовано, не узнать даже», — подумал сердобольный Хрущев, которого тогда никто всерьез не воспринимал, ковыряясь в печени, а Ворошилов, в душе циник, но какой иногда остряк, прикинул, что никак не ниже маршала на этот раз послал Бог заморить червяка, умело и быстро отрезая голень. Каганович же, голодный как черт, наоборот, что-то очень долго, греша на тупой нож, возился с предплечьем. Они кромсали и резали на части бывшего товарища, жрали и давились, чавкали и чокались, а то, что оставалось, бросали огромным овчаркам, которые собирались в комнате ближе к ночи хватать Хозяина за ягодицы, потому что он отчего-то имел прихоть мяукнуть ровно в двенадцать. Ели вообще-то молча и жадно, только Сталин по праву главного и старшего, как по званию, так и по возрасту, а также стажу в партии, бросал иногда реплики типа: «жестковат, падла», или «воняет старый еврей».

Людоедство то и дело встречается и в рассказах сборника. Но вообще-то, даже напрягая изо всех сил свои скромные извилины, я так и не смог понять смысла ни повести, ни многих рассказов. Каждый абзац повести является повествованием от имени кого-то другого. Причем часто читателю самому приходится догадываться, кто это такой. Наверное, если перечитать повесть несколько раз с карандашом в руке, ее удастся расшифровать и что-то понять в этой шараде. Но меня, пожалуйста, увольте от такого удовольствия! Прошу прощения за предыдущую длинную цитату, но все же я отважусь привести еще один отрывочек из первого попавшегося места:

Алел восход на пороге чертога огненной колесницы Китая, а наместник нашего селения Хам, как какой-то тиран, выломал себе кол из забора, на котором забористая брань мешалась с детскими шалостями. Кирюха, весь в говне и соплях, лежал на пятачке возле сельсовета с выколотыми глазами, распоротым пахом, где копошились вороны и галки, отрубленными ногами-руками, вырванным на всякий случай языком, а половые органы его валялись чуть в сторонке, терзаемые собаками и кошками. Так его наши мужики уговорили, прежде чем податься в город, чтоб не сдохнуть тут в деревне с голоду.

И так далее, хотя соседние абзацы никак не помогают понять смысл сказанного. Синтаксис вроде бы русский, и лексика не чужая, но из всего этого обилия букв какой-то смысл извлечь не получается. А ведь издательство и серия, в которой издана эта книга, называется «Уроки русского». Такие вот уроки.

Местом действия автор обозначает населенные пункты Смоленской области либо сам Смоленск, либо Шахновск — именно так Разумовский обозначает родной Смоленск и в других своих произведениях. Родной — в самом буквальном смысле слова. Для тех филологов, которые сомневаются в своих познаниях русского языка, должен пояснить, что слово «шахна» на сленге означает «женский половой орган» или «пизда». Подобная лексика встречается в книге на каждом шагу. Автор не делает никаких уступок ретроградам из Госдумы и даже не пытается наступать горло собственной песне.

Персонажи его рассказов и повести не только разговаривают на неформальном русском, но также частенько и обильно выпивают, интенсивно трахаются, мастурбируют, дерутся, убивают и с аппетитом поедают друг друга. Иногда создается впечатление, будто Олег Разумовский интуитивно намекает нам этим каннибализмом на теневую сторону трагической истории древнего русского города, окруженного крепостью, который на своем веку знавал не одну драматическую осаду неприятелем — татарами, поляками, литовцами и московитами, когда доведенное ужасом и голодом до безумия население поедало себе подобных. Русские не сдаются! Но и не брезгуют вырезкой из товарища или соседа.

На людоедскую тему намекает и эфиопский идол Джу-Джу, давший название сборнику. В Африке никого особенно не удивишь поеданием человечины. Вообще-то рассказ «Джу-Джу» посвящен ужасному Кондратию Синицыну, кромсающему трупы в морге, помогая доктору Бесполову, который привез злого божка Джу-Джу из далекой Эфиопии. Потом доктор спился и сам оказался на столе морга. Вездесущий и страшный Синицын, постоянно преследующий рассказчика, также оказывается сторожем на кладбище, дружинником, банщиком.

— Я сам людоед, малый, ты это учти. — И щекотал при этом трофейной большой финкой. — Привык я, пойми козленыш, во время голодухи. Охотился за людьми, подстерегал их, забивал и ел. За милую душу шла человечина. — И хохотал, как ёбанутый.

Рассказ совсем не выглядит реалистичным, он скорее похож на записанный автором кошмарный сон, очнувшись от которого рассказчик ничего не помнит.

К сожалению, книга оставляет впечатление издательской халтуры. Никакого вмешательства литературного редактора и корректора в текст не наблюдается. Как можно править такой гениальный авторский стиль! Поэтому опечатки и ошибки в тексте отнюдь не редкость. Например, готов спорить с автором, слово «ёбанутый» все-таки пишется с буквы е. Это слово «ёбнутый» пишется с буквы ё. Понятно, что филологи в институтах таких слов не проходят, да и в академических словарях русского языка их не сыщешь. Но мы ведь живой неоскоплённый русский язык изучаем не по учебникам, а впитываем на улице!

Материал произведений Разумовского можно охарактеризовать как депрессивный, отталкивающий, ужасный, омерзительный, противный, угнетающий. Автор не создает никаких позитивных смыслов. Можно было бы подумать, что Разумовский просто крайний мизантроп. Но на самом деле он в какой-то мере реалист, отражающий ту неприятную и мерзкую сторону трагедии жизни, которую другие авторы предпочитают игнорировать, не замечать или лживо приукрашивать.

Когда я смотрю печальные фоторепортажи смоленского журналиста Максима Захарова в ЖЖ «Провинциальный наблюдатель», где разруха Смоленщины невольно сравнивается с соседней Белоруссией, неизбежно возникает вопрос «Что за народ такой населяет эту несчастную страну, погрязшую в распаде, нищете и отчаянии?» Мне кажется, Разумовский дает какой-то ответ. На зеркало неча пенять, предупреждал классик.

Олег Разумовский. Джу-Джу. Авторский сборник. Рассказы, повесть. — М.: Уроки русского, 2015. — 272 с. — (Серия: Уроки русского) — Возрастные ограничения: 18+ — Тираж 500 экз. — Твердый переплет.

Михаил Куртов. Генезис графического пользовательского интерфейса. К теологии кода

 

Надо признать, весьма необычные идеи проповедует Михаил Куртов. До сих пор философия игнорировала компьютерные программы стороной либо прикладывала к ним теории из других областей, не пытаясь осмыслить их как нечто новое. Ссылаясь на идеи философов и программистов, Михаил Куртов пытается снять противоречие между техникой и культурой и объединить их в некий общий процесс, сродни религии или теологии. Противоречие между техникой и культурой позволяет снять компьютер, как самодвижущаяся субстанция. Техника перестает быть только инструментом. В 1966 году на вопрос журнала «Шпигель», что теперь занимает место философии, Мартин Хайдеггер ответил: «Кибернетика». А Пол Грэм, известный IT-специалист, продвигавший язык программирования Lisp, писал: «Языки программирования — это не просто технология, а то, чем программисты думают. Это наполовину технология, наполовину религия».

Книга посвящена исследованию того, чем на генетическом уровне является графический пользовательский интерфейс (GUI, graphical user interface) компьютера. Впервые появившись в массовых компьютерах Apple Macintosh, GUI сделал компьютер доступным всем, в том числе неспециалистам. У людей создается иллюзия, будто они видят и манипулируют информационной областью напрямую. 

Идею GUI разработали в лаборатории Xerox PARC в Калифорнии. В 1979 году сотрудник Xerox PARC Трюгве Реенскауг (Trygve Reenskaug) создал тройственную схему использования нескольких шаблонов проектирования, которая получила название MVC (model-view-controller, «модель-представление-контроллер»). С помощью MVC модель приложения, пользовательский интерфейс и взаимодействие с пользователем разделены на три отдельных компонента, чтобы модификация одного из компонентов минимальное воздействовала на остальные. Полное определение GUI таково:

GUI = (клавиатура + дисплей + мышь) + (MVC)

«Главной целью MVC является перекинуть мост между человеческой ментальной моделью и цифровой моделью, существующей в компьютере», — писал Реенскауг. И хотя программный продукт невидим и невизуализируем, сегодня эта цель достигнута в гигантском масштабе: миллиарды людей с почти религиозным рвением используют смартфоны и планшеты, даже внешне напоминающие иконы. 

И вот тут мы переходим к главной идее книги Михаила Куртова. Блистая философской и технической эрудицией, он пытается доказать, что графический пользовательский интерфейс морфологически эквивалентен средневековой Церкви, а современное состояние дел в информатике подобно ситуации в поздней схоластике. Тройственность MVC подобна христианской Троице, в которой соединены три божественные ипостаси Отца, Сына и Духа. Эта схема была принята на Первом Никейском соборе в 325 году. Куртов ссылается на термин «единосущие» (homoousia), ставший главным изобретением Никейского собора и не допускающий распад фигур Троицы на трех отдельных богов, вопреки парадоксальному равенству 1=3. Куртов настойчиво увязывает это понятие с MVC, указывая на зависимость элементов этой схемы, их различие и единство, как разные ипостаси (hypostasis), обозначающие способы существования единой сущности. 

Способ доказательства такой аналогии вызывает у меня наибольшие сомнения: модель-представление-контроллер гомологичны следам Отца, Сына и Духа, говорит Куртов. Но что такое гомология, Куртов объясняет довольно туманно и не слишком убедительно, но указывает, что это соответствие не есть метафора. Более того, он утверждает, что изучение сущности гомологии является первоочередной задачей современной философии. 

К своим выводам Куртов приходит, ссылаясь на работы французского философа Жильбера Симондона (Gilbert Simondon), жившего в докомпьютерную эпоху, чьим вкладом в философию техники стало открытие генетических законов, управляющих технической эволюцией. Хайдеггер и Симондон по мнению Жиля Делёза были «двумя величайшими философами техники». Рассуждая о технологии и теологии, Куртов сообщает, что церковные соборы могут быть уподоблены инженерным симпозиумам, на которых коллективно создаются стандарты для индустрии, позволяющие бороться с «ересью». Но, пожалуй, самое любопытное в этом уникальном труде — идея соединения технологии и теологии в технотеологических схемах. Различие между программированием и использованием компьютера имеет технотеологический характер: GUI заведомо упрощает, редуцирует коммуникацию с компьютером, а результаты GUI-ввода не сохраняются и не становятся достоянием коллектива и общества.

Любопытны попытки предсказания Михаилом Куртовым будущего информатики на основе такого «теологического» понимания computer science. Он полагает, что нынешний software crisis, в котором находится информатика, является «повторением» технического застоя в Средние века. А настоящая компьютерная революция еще не случилась. После ликвидации компьютерной безграмотности наступит цифровая Реформация, затем Ренессанс программистской культуры с техническим искусством (science art) и массовое возвращение к интерфейсу командной строки. Так что GUI, выступающий посредником между реальностью кода и социальной реальностью, гомологичен Церкви как посреднику между Богом и людьми. Ведь именно с GUI началась  социализация ПЕРСОНАЛЬНЫХ компьютеров. 

Неотвратимое футурологическое следствие этой гипотезы: эволюция кода должна будет когда-то завершиться. Возможно, это будет эпоха, совпадающая по времени с «технологической сингулярностью», которую предсказывает Рэй Курцвейл. Компьютер это вещь, способная становиться всеми вещами, симулируя любую вещь, то есть вещь вещей. Конец кода будет окончанием развертки духа в вещах: слово станет плотью, наступит конец географии, начнется подлинно Новое время — время антропотеотехнических гибридизаций: человек физически и духовно соединится с компьютером. Таким образом, Бог как предмет коллективной веры умер, но Его структура сохранилась в скелете общества-культуры. В XXI веке теология станет для computer science тем же, чем математика стала для естественных наук в XVII веке, пророчит Куртов. Но он не готов истолковать присутствие теологии в коде — как последнюю страницу в истории умирания Бога или как его рождение в вещах?

Михаил Куртов. Генезис графического пользовательского интерфейса. К теологии кода. — СПб: ТрансЛит, 2014. — 88 с. — Мягкая обложка — Серия: Транслит (литературно-критический альманах)

Фрагмент книги.

Захар Прилепин. Не чужая смута. Один день – один год

До сих пор я читал только художественную прозу Захара Прилепина. Он прозаик, музыкант, обладатель премий «Русский Букер десятилетия» (2011), «Большая книга», «Национальный бестселлер», «СуперНацБест» и др. Автор романов «Санькя», «Патологии», «Черная обезьяна», «Обитель», сборников рассказов «Грех», «Ботинки, полные горячей водкой» и «Восьмерка».

Новая книга публицистики «Не чужая смута» посвящена украинско-русской трагедии 2014 года. Она охватывает события с конца 2013 года по начало 2015. Здесь представлена хроника событий, путевые очерки из поездок по Новороссии, переплетенные с размышлениями о русской истории, русской культуре и русском мире. Многие мысли автора созвучны тому, что я сам думаю об этих событиях. Но неприятие и отторжение вызывает постоянно высовывающийся неосталинизм Прилепина, вполне в духе проповедей Александра Проханова. А его совет прекратить преподавать в школе «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицина выглядит совсем уж нелепо: хотя Прилепин сомневается относительно некоторых выводов Солженицина и не может принять названное им огромное число жертв сталинизма, но внятной критики у него явно не получается из-за дефицита аргументов. «99% нынешних патентованных гуманистов и сторонников массового изучения «Архипелага…» — поддерживают (или делают вид, что не замечают) бойню в Донеце и Луганске». Да, а откуда это известно?

Критика Солженицина происходит на фоне непримиримого отношения автора к либеральной интеллигенции, не сумевшей принять возврат Крыма и злобно критикующей Путина. Критика либералов, вначале довольно толерантная и миролюбивая, постепенно становится все более острой по мере того, как события на Украине приобретают все более жестокий характер, и на бомбежки Донецка и Луганска украинская и российская интеллигенция в своем подавляющем большинстве реагирует все новыми обвинениями в адрес России. Прилепин проводит параллели нынешней либеральной интеллигенции и подобной верхушки общества в прошлые века, до революции, и пытается доказывать, что эта немногочисленная прослойка «прогрессивных людей» всегда была против государства и оказывалась «пятой колонной», готовой к измене. Их много и сегодня, они охотно рассуждают об Украине, хотя из «Жан-Жака» плохо виден Донбасс и погибающие там дети и старики, но сами они туда ехать не собираются, а ужасы войны просто игнорируют, поддерживая западные нападки на Россию.

Критикует Прилепин и жадных предпринимателей, отказывающихся материально помогать снабжать ополченцев теплой одеждой. Только один из пятидесяти предпринимателей, к которым Прилепин обращался перед очередной поездкой в Донбасс, согласился помочь. Что именно сам Прилепин делал на юго-востоке Украины, не очень ясно. Да, он там общался с военными журналистами, хотя по имени называет только смоленского поэта Семена Пегова, работающего корреспондентом LifeNews и «Радио Свобода». Но он также постоянно общался с ополченцами, возил их на своей машине, хотя нигде не упоминает, что сам участвовал в боевых столкновениях, хотя сообщает, что его коллеги национал-большевики в «Интербригадах» активно воюют там, отбивая танковые атаки укров. Прилепин даже обнаружил среди ополченцев-нацболов парня, который когда-то был прототипом героя его романа «Санькя».

Об участии в боях российской армии Прилепин тоже высказывается весьма туманно, хотя нигде прямо этого не отрицает. Он, как «левый» империалист довольно разумно и логично дает отпор русским националистам, выдвигающим лозунг «Россия для русских». В самых скупых выражениях и весьма лаконично Прилепин сообщает о письме наследников Белой эмиграции, в котором патентованные аристократы сошлись во взглядах и убеждениях с путинской Россией, признавая необоснованность обвинений России во всех преступлениях. Потому что они русские люди, объясняет Прилепин. И плевать, что сегодня Россия изгой.

Книга завершается молитвой и обращением Прилепина к богу. Забавно, что молитва эта размещается на последней 666 странице книги.

Захар Прилепин. Не чужая смута. Один день – один год (сборник) — М.: АСТ, 2015. — 666 с. — Возрастные ограничения 18+. — Твердый переплет.

Всемирный день книг и авторского права. Есть ли повод праздновать?

 

Сколько есть разных официозных праздников и дат! Вот и сегодня, 23 апреля — символическая для мировой литературы дата, ставшая поводом для Всемирного дня книг и авторского права. В этот день в 1616 году ушли из жизни М. Сервантес, У. Шекспир и Инка Гарсиласо де ла Вега. Это также день рождения или смерти таких известных авторов, как Морис Дрюон, Хальдоур Лакснесс, Дж. Пла и Мануэль Мехиа Вальехо.

В 1995 году Генеральная конференция ЮНЕСКО решила отдать дань уважения книгам и авторам, призывая всех в этот день, и особенно молодежь, находить удовольствие в чтении и уважать вклад тех, кто содействовал социальному и культурному прогрессу человечества. Тогда же был учрежден Всемирный день книг и авторского права и Премия ЮНЕСКО за пропаганду идеалов терпимости в детской и юношеской литературе. Вот только, мне кажется, от введения международными чиновниками очередной бессмысленной официальной даты чтение книг не стало более популярным и востребованным, да и права авторов не стали более уважаемыми.

Полагаю, что наибольший вред чтению книг наносит мода на новые гаджеты и коммуникаторы — смартфоны, планшеты, компьютеры, социальные сети. Эти игрушки не стимулируют интеллект, не углубляют мышление, не концентрируют знание, но отнимают уйму времени. Поэтому общество от развитой культуры и глубокого знания, которые обычно связывают с эпохой книжной культуры, деградирует и возвращается в эпоху устной или самой примитивной письменной коммуникации.

Про интернет иногда говорят, будто это чудесное средство создания коллективного разума человечества, делающего любые знания и информацию легко доступными каждому на планете. Мол, раньше было время анализа, когда природу и окружающую реальность разрезали на мелкие кусочки, а теперь якобы наступила великая эпоха глобального синтеза. Звучит красиво, но, похоже, все это лабуда. Никакого качественного роста интеллекта пока что-то не заметно. Скорее наоборот — массовая деградация.

И книг с каждым годом читают все меньше и меньше. Число книжных магазинов в России резко уменьшилось: в шесть раз за последние пять лет! И во всем мире идет процесс сокращения тиражей книг. Это просто катастрофа, как для читателей, так и для авторов. Да и интернет вовсе не способствует соблюдению авторских прав, а скорее наоборот, позволяет грабить авторов и лишать прав на созданные ими произведения.

Так что для чиновников сегодня праздник. А для кого-то, кто еще сохранил способность критически мыслить, это причина задуматься — а есть ли у нас повод что-то праздновать?

Макс Гюнтер. Аксиомы биржевого спекулянта

Эта книга игровых аксиом наверняка должна быть чрезвычайно полезна как опытным, так и начинающим спекулянтам. Автор этой книги, швейцарский банкир, предлагает читателю предельно честно взглянуть на рынок и принять его утверждение, что любой вид деятельности на финансовых рынках (будь то ПИФы, трейдинг на фондовой или товарной бирже, инвестиции в ценные бумаги или недвижимость) остаются по сути своей спекуляцией. А раз так, надо называть вещи своими именами: игра идет исключительно ради прибыли.

Автор Макс Гюнтер довольно убедительно и обстоятельно раскрывает читателю основные мотивы поведения трейдеров, честно называя их своими именами, — азарт, жадность, суеверие и т. п. Одной из важнейших тем книги становится понимание цены риска. Поскольку риск — неотъемлемый атрибут игры на бирже, а также человеческий фактор, им непременно надо научиться управлять, чтобы добиться успеха в спекулятивной игре.

Книга названа «Аксиомы биржевого спекулянта», хотя оригинальное название (The Zurich Axioms) отсылает нас к цюрихским или швейцарским аксиомам, как их обычно называют за рубежом. Это простые для понимания, но нелегко применимые на практике аксиомы — непреложные правила для биржевых игроков, вне зависимости от того, на каком рынке их применять — фондовом, валютном или товарном. Нетрудно убедиться, что финансовая прибыль игрока либо избежание потерь, всегда становится результатом использования этих аксиом. Вот почему эта книга абсолютно необходима каждому, кто играет на рынках.

Эта книга была написана более трех десятилетий назад, в начале 80-х годов, в эпоху, когда еще не было компьютеров, интернета, современных коммуникаций и мобильных средств игры на бирже. Тем не менее, с учетом нынешней возросшей динамики биржевого трейдинга, книга морально совсем не устарела. Главное, она является доступным пособием по практической психологии для трейдеров. Ведь решающая роль человеческого фактора с появлением смартфонов и планшетов никуда не исчезла. Рациональные советы, основанные на практике и многих проверенных выводах автора, позволили мне лучше организовать собственную игру на бирже, отказаться от некоторых ошибочных идей и усовершенствовать собственную игровую стратегию и торговую систему.

Макс Гюнтер. Аксиомы биржевого спекулянта (The Zurich Axioms) / Перевод В. Ильин — СПб.: Питер, 2008. — 208 с. — (Серия: Трейдинг & инвестиции) — Тираж 3000 экз.