Курт Воннегут; Сьюзен Макконнелл. Пожалейте читателя: Как писать хорошо

 

Эта довольно большая и толстая книга — сборник советов Курта Воннегута начинающим писателям, составленный его бывшей студенткой Сьюзен Макконнелл, которая обучалась на его писательских курсах в Айове, а затем много лет с ним дружила. Она собрала его размышления о писательстве как ремесле и искусстве и соединила с творческой биографией мастера литературы, подготовленной после смерти Курта Воннегута. Она тематически структурировала отрывки его произведений, а также цитаты, остроумные и язвительные рекомендации Воннегута, порой в духе черного юмора, взятые из его 14 романов, рассказов, эссе, лекций, статей, публичных выступлений, интервью и писем, и снабдив их своими подробными комментариями.

Сьюзен Макконнелл сама много лет занималась преподаванием писательского мастерства начинающим авторам. Фактически она составила подробное руководство по писательскому мастерству, опираясь на творчество Воннегута, хотя сам Воннегут крайне скептически относился к тому, что кого-то можно научить писать художественную прозу. Тем не менее, не менее трех четвертей объема книги занимают короткие цитаты и отрывки из романов Воннегута, некоторые размером с целую страницу. И хотя ничего принципиально нового в этом не найдет тот, кто уже прочитал большинство романов Воннегута, все же читать такую книгу мне было довольно любопытно, я с удовольствием перечитывал вновь уже знакомые мысли блестящего американского автора, которому 11 ноября 2022 года исполнится 100 лет.

Мысли Воннегута могут вдохновить каждого, кто рискнул выбрать для себя писательский путь. Они помогут понять начинающему автору, о чем и для кого писать, где отыскивать истории, как не пропасть в омуте творческого ступора, как преодолевать ловушки и западни, воплотить сюжет, овладеть юмором и избавиться от страха. В конце книги Сьюзен Макконнелл собрала практичные мысли Воннегута о том, как править и улучшать текст, чтобы придать ему лучшее качество, как писателю устроить личную жизнь с близкими людьми, как материально обеспечивать семью сомнительными заработками от писательства, как войти в сообщество писателей, чтобы не пропасть в одиночестве…

«Пожалейте читателя» — безусловно полезное руководство для начинающих авторов и антология для поклонников творчества Курта Воннегута. Но эта книга, по-моему, совершенно бесполезна тем, кто еще совершенно не знаком с его творчеством и не прочитал хотя бы половину важнейших романов. Таких как «Колыбель для кошки», «Бойня №5», «Завтрак для чемпионов», «Сирены Титана», «Галапагос», «Малый не промах», «Синяя борода»… В какой-то степени эта книга интегрирует философию творчества Курта Воннегута в единое обширное произведение, которое он творил всю свою жизнь на протяжении более полувека, и становится путеводителем по творческим достижениям Воннегута.

Курт Воннегут; Сьюзен Макконнелл. Пожалейте читателя: Как писать хорошо (Pity the Reader. On Writing with Style) / Переводчик: Алексей Капанадзе. — М.: Альпина Паблишер, 2021. — 568 с. — Твердый переплет. — Тираж 2500 экз. — Возрастные ограничения: 16+.

Курт Воннегут. Фокус-покус

 

Роман Курта Воннегута «Фокус-покус» был опубликован в 1990 году. Это сюрреалистическая антиутопия с приличной дозой циничного «черного юмора».

Действие романа разворачивается в 2001 году, сопровождаемое частыми флэшбэками в 1990 год и во времена войны во Вьетнаме. Юджин Дебс Хартке, главный герой романа, рассказывает историю своей жизни, во многом определённую тщеславием его отца-учёного и наследственным безумием его тещи и жены. Центральное событие романа — бегство заключённых из тюрьмы, находящейся в долине за озером напротив колледжа, в котором учат детей богатых родителей, страдающих от слабоумия и наследственных проблем, таких как дислексия.

В предисловии в начале книги редактор утверждает, что у автора, который писал в библиотеке, не было стандартной писчей бумаги, поэтому он нашел сотни клочков и обрывков бумаги разного размера, от оберточной бумаги до визитных карточек, исписанных текстом этой книги, последовательно пронумерованных автором для формирования повествования. Разрывы между листками бумаги обозначены линией, отделяющей отрывки, и часто обозначают своего рода ироническую «изюминку».

Сюжет развивается вне всякой логики и здравого смысла. Главный герой романа, от лица которого ведется повествование, — Юджин Хартке, ветеран войны во Вьетнаме. Сначала Хартке неожиданно для себя закончил военную академию Уэст-Пойнт, а потом очутился во Вьетнаме, где стал профессиональным убийцей. Он подсчитал, что убил на войне ровно столько же людей, сколько у него было женщин, с которыми он занимался сексом. Имя этого персонажа — дань уважения американскому рабочему и политическому лидеру Юджину В. Дебсу и антивоенному сенатору Вэнсу Хартке, оба они из родного штата Воннегута, Индиана. После увольнения из армии Хартке становится профессором Таркингтонского колледжа в районе озера Фингер-Лейкс в северной части штата Нью-Йорк, но позже его увольняют за сексуальные домогательства.

Затем Хартке становится учителем в частной тюрьме в соседнем городе Сципион. Из-за махинаций с "космическими" ценными бумагами, многие капиталы в Америке исчезли, всё кругом скупили японцы, а самой твердой валютой становится йена. Тюрьма выкуплена японцами, находится в ведении японской корпорации и под надзором случайного знакомого Хартке, Хироси Мацумото. Охраняют тюрьму малограмотные крестьяне с острова Хоккайдо, работающие в США вахтовым методом, их привозят с северного острова на полгода. Они малограмотны, английского не знают, многие даже в Токио не бывали. Тюрьма полностью населена чернокожими заключенными, поскольку Америка была разделена как по расе, так и по классу. Большинство заключенных убийцы и рецидивисты. Хартке приступает к обучению заключенных чтению, и многие от нечего делать соглашаются, хотя большинство не имеют шансов когда-то выйти на свободу.

После массового побега сбежавшие из тюрьмы заключенные пересекают по льду озеро и занимают Таркингтонский колледж, где они берут в заложники персонал. Студентов в это время нет, они находятся на каникулах. Поскольку старая тюрьма была разрушена и японцы разбежались во время побега заключенных, колледж Таркингтон становится тюрьмой с Хартке в качестве надзирателя. Когда властям становится известно, что побег возглавил один из его бывших учеников, Хартке обвиняют в коллаборационизме, и он сам становится сокамерником. Сам он считает, что хотя почти все негры-заключенные убийцы, сам он убил во Вьетнаме несравненно больше людей.

Сюжет романа настолько странный и вымышленный, что его едва ли можно воспринимать всерьез. Написан роман в типичном воннегутовском стиле, но бесконечное топтание сюжета на одном месте, когда почти ничего нового не происходит, снижает интерес в последней трети романа. Однако в середине романа есть очень яркие и впечатляющие философские мысли. Роман противоречив, он внушает грустную иронию по поводу бессмысленности жизни. «Жизнь — это выгребная яма», — цинично утверждает главный герой романа. 

Кстати, почему свой роман Курт Воннегут назвал «Фокус-покус», для меня осталось загадкой.

Курт Воннегут. Фокус-покус (Hocus Pocus) / Переводчик: М. Ковалева. — М.: АСТ, 2021. — 320 с. — Мягкая обложка — (Серия: Эксклюзивная классика).

Курт Воннегут. Сирены Титана

 

Признаюсь сразу: я очень люблю произведения Курта Воннегута. Но по-разному. Среди них есть такие, которые мне не по вкусу. Увы, роман «Сирены Титана», вышедший в 1959 году, относится к не самым моим любимым. Уж очень тут много научной фантастики, сплошные космические путешествия, летающие тарелки, инопланетяне и пр. Научного в этой фантастике крайне мало, а вот авторская фантазия о полетах в космосе складывается в довольно плоский и даже примитивный сюжет, хотя в этом сюжете много всяких нелепых нагромождений, которые не объясняются какой-либо логикой. Словно автор специально издевается над читателем.

История, рассказанная в романе «Сирены Титана», происходит в недалеком будущем, когда только появился первый частный космический корабль (хотя у Илона Маска частный корабль появился уже в начале XXI века). Его владельцем стал богач Уинстон Румфорд. Он полетел в космос со своим страшным псом Казаком, не боясь попасть в один из «хроно-синкластических инфундибулумов» — некую точку пространства, угодив в которую всякий объект дематериализуется и существует в виде «волнового феномена, пульсируя по неправильной спирали, начинающейся на Солнце и кончающейся около звезды Бетельгейзе». Разумеется, именно туда он и угодил.

Но один раз в 59 дней, когда Земля проходит через эту спираль, Румфорд со своей собакой материализуется на поверхности Земли ровно на один час. Для всего населения планеты это важное событие, которое все ждут с нетерпением, хотят при этом присутствовать и видеть Румфорда. В одну из таких материализаций к Румфорду по его же настоянию приехал другой миллиардер — Малаки Констант.

Малаки Констант был везунчиком от рождения. Он родился миллиардером и жил миллиардером, хотя и пальцем не пошевелил для своего финансового благополучия. В их разговоре Румфорд сообщает Константу, что попав в хроно-синкластический инфундибулум, он смог видеть Истину, будь то прошлое или будущее и даже знать мысли собеседника. В этом разговоре Констант узнал, что ему лично предстоит совершить, что у него есть его неизбежная судьба.

А предстоит ему, по словам Румфорда, отправиться вместе с женой Румфорда, одноглазой негритянкой, на Марс, стать отцом её сына Хроно, полететь на Меркурий и через три года вернуться на Землю, чтобы затем отправиться на спутник Сатурна — Титан... Зачем и почему все это происходит, понять трудно. Почему Малаки попадает на Марс, где у него уничтожают память и вживляю в голову антенну, превращая его в солдата-робота по имени Дядёк, который служит в марсианских войсках, готовящихся напасть на жителей Земли, остается загадкой. И вообще эта марсианско-земная война, описываемая долго и нудно, будто бы является частью хитрого замысла Румфорда, который через разгром землянами марсианской армии хочет навязать жителям Земли свою новую религию… Нелепо, но написано так. Земляне уничтожают тысячи летающих тарелок с десятками тысяч «марсиан», которые на самом деле являются захваченными в плен землянами с вживленными антеннами и отключенной памятью.

Признаюсь, я с трудом пробирался через эти нагромождения ходульных космических фантазий, которые выглядят совершенно неубедительными и почти картонными. Свойственные Воннегуту ирония и юмор здесь довольно циничны и неорганичны, а редкие философские мысли появляются преимущественно в самом конце романа. Мысли главным образом о смысле жизни, который мы сами выдумываем, но он в результате оказывается глупостью. И еще мысли о том, что мы кого-то используем, нас тоже всегда кто-то использует, а этого кого-то тоже использует некто, оказавшийся выше. И т.д.

Почему роман Воннегутом назван «Сирены Титана» остается издевательской загадкой. Страдая от безделья на спутнике Сатурна Титане, Румфорд занимается тем, что лепит человекоподобные скульптуры из местного пластичного материала, которые вскоре твердеет и становится прочнее гранита. Таким образом, он создал в своем роскошном дворце типа Тадж Махала на Титане тысячи скульптур. Среди этих тысяч скульптур вскользь упомянуты три скульптуры красивых женских фигур сирен, помещенных на дно плавательного бассейна. Больше эти скульптуры не упоминаются. И только на самых последних страницах романа автор вдруг вспоминает об этих скульптурах. После исчезновения Румфорда Малаки чистит дворец от мусора и берется очистить бассейн, плотно заросший тиной. Он с трудом сливает воду, хотя до скульптур сирен он так и не смог добраться, так как на дне бассейна скопилась зеленая слизь, сквозь которую ничего не видно…

Вот и всё! Больше о сиренах Титана ни слова. Одураченный читатель остается в недоумении, почему вообще этот роман Воннегута назван «Сирены Титана». Какой в этом смысл?

Кстати, сам Воннегут давал высокую оценку этому своему роману, ставя его вровень и другими своими самыми известными произведениями «Колыбель для кошки», «Бойня № 5» и другими. Допускаю, что чего-то я в этом романе не понял. Но роман не вкусный! Впервые я прочитал «Сирены Титана» так давно и успел настолько крепко забыть, что теперь перечитывая роман вновь, воспринимал его так, словно читаю впервые. Однако, даже сознавая, что я чего-то не понял, снова перечитывать этот роман я пока не хочу.

Курт Воннегут. Сирены Титана (The Sirens of Titan). / Перевод М. Ковалевой. — М.: АСТ, Харьков: Фолио, 2003. — 332 с.

Курт Воннегут. Синяя борода

 

«Синяя борода» (Bluebeard) — роман 1987 года Курта Воннегута. Сюжет романа основан на автобиографии вымышленного персонажа Рабо Карабекяна (1916—1988), художника-абстрактного экспрессиониста, сына чудом выживших во время геноцида армян участника Второй мировой войны. Впервые этот персонаж, Рабо, появляется на страницах романа Воннегута «Завтрак для чемпионов» (1973). Геноцид армян турками во время Первой мировой войны описывается в этом романе Воннегута довольно подробно и зримо: похоже, его эта тема глубоко затронула эмоционально и нравственно.

Художественная карьера Рабо Карабекяна рухнула из-за некачественной краски «Сатин-Дура-Люкс», которой он писал свои большие абстрактные полотна. Огромная (64 на 8 футов) картина «Виндзорская синяя 17», пользовалась успехом, но однажды она вся осыпалась, оставив лишь чистый холст. Такая же участь постигла и другие его картины, которые приобретали крупные компании и банки, украшая ими свои холлы. Это было похоже на обман и наносило удар по репутации этих компаний. Но и как авангардный художник Рабо Карабекян больше не мог работать на этом рынке, его репутации навсегда пришел конец.

Однако Рабо остался владельцем весьма приличного состояния — благодаря тому, что скупал или даже получал в подарок картины своих друзей-художников, ставших впоследствии знаменитыми. А среди его друзей и собутыльников в послевоенные годы оказалось немало художников-абстракционистов, в дальнейшем ставших не просто знаменитыми, но поистине культовыми фигурами абстрактного экспрессионизма. Но при жизни их произведения особым спросом не пользуются, денег и успеха не приносят. Их полотна становятся дорогостоящими только после смерти художников. Таков рынок современного искусства. И многие художники трагически кончают свою жизнь. Джексон Поллок постоянно пьян, пока однажды не разбивается на машине. Постоянно фигурируют многие легендарные персонажи: Марк Ротко, Де Кунинг, Аршил Горки и другие знаменитости, чьи картины теперь украшают крупнейшие музеи мира и чрезвычайно дорого продаются на аукционах. Многие из этих художников, не дождавшись признания, кончают суицидом, так и не став знаменитыми при жизни.

После краха своей карьеры абстрактного экспрессиониста Карабекян живёт отшельником в большом, опустевшем после смерти жены доме на берегу океана подальше от больших городов. У него напротив дома есть свой частный океанский пляж в дюнах. Однажды в его доме, почти навязавшись в гости, поселяется странная женщина по имени Цирцея Берман, которая стремится наводить свои порядки. Она резко критикует экспрессионизм, считая его бессмысленной мазней, так как там нет места человеку. Потом выясняется, что под именем Цирцеи скрывается чрезвычайно успешная американская писательница, которая оказалась в глуши, подальше от суеты Нью-Йорка, чтобы написать свой очередной роман, который непременно станет бестселлером. Она хозяйничает во всем доме, всюду бесцеремонно сует свой любопытный нос, но ей нет доступа только к одному месту: художник действительно серьёзно оберегает от её проникновения длинный картофельный амбар, в котором что-то заперто.

Изначально Рабо спрятал там свои холсты, оставшиеся после катастрофы его самой главной осыпавшейся картины, и думал так и оставить их белыми. Однако, после смерти жены, Рабо Карабекян покупает качественные краски, и шесть месяцев работает под мощными прожекторами в амбаре над новой картиной. На сей раз не абстрактной.

Когда Цирцея решает свои проблемы, заканчивает роман и собирается уехать от него, он всё же решает показать ей свою огромную картину в картофельном амбаре. Это грандиозная, выполненная в филигранно-реалистической манере, панорама весенней зеленой долины, на которой находятся 5219 человек. На картине изображено то утро, которое художник увидел, проснувшись в первый день после окончания Второй мировой войны 8 мая 1945 года где-то неподалеку от Дрездена.

Воннегут фактически дает свой ответ на закономерные вопросы, связанные с современным искусством: почему абстрактные картины стоят так дорого, если зачастую на них изображено нечто совершенно непонятное или бессмысленное? Художники вправе распоряжаться своей жизнью по своему разумению, как собственным произведением, хотя часто это ведет в тупик. Но жизнь сложна и конкретна, и радость торжества жизни скорее способно уловить и зафиксировать реалистическое художественное произведение.

Читать роман Воннегута увлекательно и совсем не скучно. Написано живо и легко. Реальные фигуры и вымышленные персонажи так органично переплетаются в повествовании, что скоро их перестаешь отличать. Мне кажется, это один из лучших романов Воннегута.

В 1960-х годах в американской прессе появились первые сообщения о том, что главным спонсором абстрактного экспрессионизма в США было ЦРУ, пытаясь использовать эту тему в идеологической борьбе за умы в послевоенной Европе и против догматического коммунизма Советского Союза с его кондовым социалистическим реализмом. Позже публикаций о роли ЦРУ становилось все больше. Но в романе Воннегута эта тема фактически никакого отражения не получила.

Курт Воннегут. Синяя борода (Bluebeard). / Перевод: Л. Дубинская. — М.: АСТ, 2019. — 288 с. — Тираж 5000 экз.

Курт Воннегут. Рецидивист

 

Роман Курта Воннегута «Рецидивист» (Jailbird) впервые был опубликованный в 1979 году. Мне больше нравится другой вариант перевода названия романа — «Тюремная птаха». Впрочем, роман формально повествует именно о рецидивисте, так как начинается сценой выхода героя из тюрьмы в штате Джорджия, где он, бывший сотрудник Белого дома в администрации президента Ричарда Никсона, отбывал срок за участие в Уотергейтском деле. А заканчивается роман возвращением героя в ту же самую тюрьму за то, что скрыл завещание владелицы крупнейшей американской компании, и тем самым отложил ее банкротство и ликвидацию.

Роман написан не в обычной манере Курта Воннегута, то есть небольшими и зачастую не связанными друг с другом фрагментами, а отличается плавным развитием сюжета, с флэшбэками и историческими отступлениями. Но читается роман легко и без проблем.

Главный герой романа Уолтер Ф. Старбэк (урождённый Станишевич), сын польско-литовских иммигрантов, выходит из тюрьмы примерно в 1977 году. Туда он попал по ложному обвинению в причастности к Уотергейтскому скандалу. Он мало кому известен, так как он мелкая сошка в администрации Белого дома, поэтому о его участии в этом дели пресса не трубила. Поэтому у ворот тюрьмы его никто не встречает, а всех интересуют более крупные политические фигуры.

В течение нескольких первых дней после освобождения на своём пути к Нью-Йорку он вспоминает своё детство и юность в годы Великой депрессии, участие во Второй мировой войне, свою семью, жену и любовниц, а также вовлечённость в судебные процессы маккартистов в 1950-е годы, где в 1949 году его, как бывшего коммуниста, допрашивал будущий президент Никсон.

В Нью-Йорке Уолтер сталкивается с компанией РАМДЖЕК, стремящейся скупить всю Америку. Глава крупнейшей компании, женщина, после нескольких покушений скрывается от всех, ее никто не знает в лицо. Иногда она присылает приказы своим адвокатам, на которых для подтверждения подлинности ее подписи стоят отпечатки её пальцев, но сама она прикидывается бродяжкой и бомжем. Главный герой вдруг узнаёт, что это его старая знакомая и первая любовь, хоть и выглядит она как грязная бродяжка, но эта Мэри Кэтлин О’Луни и есть глава богатейшей компании! Именно она во времена Великой депрессии вовлекла его в число коммунистов, но когда их пути разошлись, она создала корпорацию РАМДЖЕК, которая поглощает одну компанию за другой. Даже этот роман Воннегута выпустило издательство Dell, по словам автора принадлежащее корпорации РАМДЖЕК.

Однако вскоре после того, как он узнаёт об этом, Мэри Кэтлин погибает, сбитая такси, возможно, принадлежащим её же компании. Уолтер Ф. Старбэк в растерянности — он единственный, кто знает настоящего владельца корпорации РАМДЖЕК и слышал ее последние слова. Он присутствовал при ее смерти и знает ее волю: передать корпорацию народу США. Но  ещё два с половиной года он никому не сообщает об этом, чтобы компания не развалилась. И лишь случайно полицейский узнаёт о том, кем была покойная бродяжка О’Луни, и тем самым разваливает корпорацию РАМДЖЕК. Старбэк вновь отправляется в тюрьму за сокрытие завещания, становясь таким образом рецидивистом.

Полагаю, что «Рецидивист» стал лучшей работой Воннегута со времени его ранних романов «Колыбель для кошки» (1963) и «Мать Тьма» (1961). Как и в шпионском романе «Мать Тьма», автор смешивает в этом романе реальные исторические и политические личности с вымышленными героями. В сущности, это произведение объединяет реализм, социальную фантастику, альтернативную историю и психологический роман. Сам Воннегут, оценивая свои произведения, присвоил роману «Рецидивист» 5 баллов из 5 возможных.

Курт Воннегут. Рецидивист (Jailbird). / Переводчик: А. М. Зверев. — М.: АСТ, АСТ Москва, Neoclassic, 2009. — 320 с. — Твердый переплет. — (Серия АСТ-Классика).

Курт Воннегут. Мать Тьма

Роман Курта Воннегута «Мать Тьма» (Mother Night) был написан в 1961 году. В романе хладнокровно и с бесподобным черным юмором висельника исследуется роль отдельно взятого американского шпиона в судьбах нации, а также противоречивый внутренний мир самого шпиона. Книга, посвящённая легендарной шпионке Мата Хари, представляет собой вымышленную автобиографию Говарда У. Кэмпбелла-младшего, который пишет её в израильской тюрьме в ожидании суда за военные преступления. Главный герой этого романа Кэмпбелл появляется также в кратком эпизоде более позднего романа Воннегута «Бойня номер пять».

Американский писатель и драматург Говард У. Кэмпбелл-младший, приехавший в Германию в 1923 году в 11-летнем возрасте, выросший в Германии и решивший не возвращаться из неё перед Второй мировой войной, страстно любит свою немецкую жену Хельгу, но к нацизму и к политике вообще равнодушен. Однажды его вербует американская разведка. Некий человек, назвавший себя Фрэнком Виртаненом, предлагает ему стать американским шпионом, а для прикрытия создать себе репутацию ярого нациста.

Кэмпбелл работал в министерстве пропаганды у доктора Геббельса и вёл передачи на радио на английском языке, в которых активно пропагандировал фашистскую идеологию. И только три человека в мире, не считая его самого, знали, что в них он передаёт важные сообщения для американской разведки. Сообщения были закодированы в изменениях речи — паузах, ударениях, покашливаниях, запинках и так далее. Он передавал кодом ответы «да» или «нет» на неизвестные ему вопросы, так как сам Кэмпбелл не знал, какую информацию он передаёт. Среди троих, кто знал, что Кэмпбелл американский шпион, был президент США, который регулярно слушал его передачи на коротких волнах.

Для всех остальных, кроме троих посвящённых, Кэмпбелл был одним из самых страшных военных преступников. Он сам никого не убивал, не мучил и не отдавал таких приказов. Тем не менее его пропаганда оказалась столь действенной, что он не мог быть не причастен к гибели миллионов людей.

Кэмпбелл осознавал всю чудовищность своего облика. Часто он задавался вопросом, чему он послужил больше — нацизму или победе над ним. Единственным, что не давало ему сойти с ума, была его жена Хельга — она была для него смыслом жизни, как и он для неё. Последняя пьеса Кэмпбелла, которую он начал писать до вербовки, но так и не закончил, называлась «Государство двоих» — о том, что в настоящем любовном союзе двоим нет дела ни до чего, что происходит вне их собственного, отдельного государства.

В конце войны американские солдаты схватили Кэмпбелла и должны были его повесить. Но тут ещё раз появился Фрэнк Виртанен и переправил его в Нью-Йорк, где он долгие годы прожил в одиночестве, особенно не скрываясь — даже с настоящим именем на почтовом ящике. Совершенно случайно его сосед по дому и лучший друг оказался советским шпионом. Он сообщил адрес Кэмпбелла одному из сумасшедших американских нацистов-энтузиастов и таким образом привлёк к нему внимание.

Жена Кэмпбелла Хельга, много лет назад пропавшая без вести на войне, неожиданно приходит к нему домой. После фантастической ночи любви эта женщина призналась, что она на самом деле не Хельга, а её младшая сестра Рези. Позже оказалось, что и Рези стала советской шпионкой, что не мешало ей безумно любить Кэмпбелла.

Через пару дней Кэмпбелла вместе с его русским соседом, Рези и полоумными поклонниками-нацистами задержали американские спецслужбы. Рези покончила с собой, проглотив яд, хотя ей не грозило ничего, кроме выдворения из страны в Россию. Тем не менее Кэмпбелла опять очень быстро отпустили, вероятно, из-за очередного вмешательства Виртанена. Он вернулся домой и нашёл в своей мансарде американского солдата О’Хару, неудачника, считавшего целью своего существования убийство Кэмпбелла. В своё время именно О’Хара взял Кэмпбелла в плен в Германии. О’Хара был пьян, без оружия и даже не ожидал сопротивления, поэтому Кэмпбелл сломал ему руку и вышвырнул его на лестницу. По словам Кэмпбелла, это был первый акт насилия, который он совершил в своей жизни.

После стычки с О’Харой Кэмпбелл решил добровольно сдаться и для этого посреди ночи пошёл к соседу — врачу-еврею Эпштейну. Он попросил того передать его Израилю. В конце концов Кэмпбелла выдали Израилю. Кэмпбелл оказывается в одной тюрьме с Адольфом Эйхманом, который находится там в ожидании суда и пишет собственные мемуары. Они общаются и Кэмпбелл как писатель дает Эйхману советы о литературном творчестве.

Своему адвокату в израильской тюрьме он сообщил про тайную работу на Фрэнка Виртанена, однако на запрос адвоката власти Соединённых Штатов отрицали, что человек с таким именем когда-либо имел отношение к государственным службам.

Помимо прочего Кэмпбелл узнаёт, что чемодан с его идеалистическими пьесами и стихами, которые он писал до войны и навсегда забросил, нашёл некий русский переводчик и с большим успехом опубликовал их на русском под своим именем. Его произведения даже стали переводить с русского на разные языки, включая немецкий. Таким образом, у Кэмпбелла не осталось ничего, принадлежащего ему настоящему — ни жены, ни друга, ни творчества. Он особенно расстроился, узнав, что сам передавал сообщение об исчезновении Хельги, не осознавая этого. Сообщения писали женщины-шпионки, но все они погибли во время войны.

Перед самым судом неожиданно приходит письмо от человека, называвшего себя Фрэнком Виртаненом, в котором он раскрывает своё настоящее имя и подтверждает вклад Кэмпбелла в борьбу с фашизмом. Концовка романа остается открытой: вероятно, теперь Кэмпбелла отпустят на свободу. Но ему тошно при мысли об этом, и он решает покончить с собой — «повесить Говарда У. Кэмпбелла-младшего за преступления против самого себя».

В книге «Вербное воскресенье: автобиографический коллаж», «Сексуальная революция», Воннегут ставит оценки своим произведениям; «Мать Тьма» он оценил на 5 баллов из 5 возможных.

Курт Воннегут. Мать Тьма (Mother Night). / Перевод: Л. Дубинская, Д. Кеслер. — СПб.: Азбука-классика, 2004. — 192 с. — Тираж 5000 экз. — Мягкая обложка.

Курт Воннегут. Малый не промах

«Малый не промах» (Deadeye Dick) — роман американского писателя Курта Воннегута, впервые опубликованный в 1982 году. В самом начале книги указано: Copyright 1982 by The Ramjac Corporation. RAMJAC Corporation — вымышленный многонациональный конгломерат, или мегакорп, показанный в нескольких романах Курта Воннегута, в том числе и в этом романе.

Сюжет романа — автобиографическое повествование от первого лица о мальчике, жившем в Мидленд-Сити (этот город ранее упоминался у Воннегута в романе «Завтрак для чемпионов»), ключевым событием в жизни которого стал случайный выстрел из ружья, унёсший жизнь беременной женщины, прибиравшейся в доме неподалёку. Согласно сюжету, население города погибает от взрыва нейтронной бомбы.

Странная история Руди Вальца – скромного фармацевта и незадачливого драматурга, снова и снова ищущего ответы на два вопроса. Как случилось, что много лет назад он, совсем еще ребенок, совершил убийство? И почему именно он, до сих пор терзаемый чувством вины, оказался одним из немногих уцелевших во время ядерной катастрофы, которая унесла тысячи жизней? Чувство вины личной перетекает для него в чувство вины «глобальной», общечеловеческой. Он «нейтро», то есть бесполое существо, секс его не интересует. И девиз его – никого не любить, никому не верить, ни во что не вмешиваться – обретает совершенно новый, философский смысл...

Курт Воннегут. Малый не промах (Deadeye Dick). Перевод: И. Райт-Ковалевой и М. Ковалевой. М.: АСТ, 2020. — 252 с.

Курт Воннегут. Бойня номер пять, или Крестовый поход детей

 

С удовольствием вновь перечитал этот роман Курта Воннегута, видимо, одно из лучших его произведений. Он и сам высоко оценивал эту свою книгу, над созданием которой работал 23 года. Он написал более пяти тысяч страниц черновиков, но все уничтожил, чтобы в конце концов написать совсем небольшой роман, который в справочниках называют автобиографическим и посвященным описанию самой чудовищной катастрофы в Европе за всю историю, когда при бомбардировке Дрездена погибло около 135000 человек.

На самом деле роман совсем не автобиографический – сам Воннегут появляется на страницах романа всего несколько раз, как очевидец, лишь подтверждающий происходящее с его главным героем. Поэтому роман трудно назвать однозначно автобиографическим, это вообще скорее юмористическое научно-фантастическое произведение в жанре черного юмора. Там речь идет главным образом об инопланетянах, которые видят всё происходящее в четырех измерениях, удивляются дикости землян, воспринимающих только три измерения, и на своей планете Циркон-212 в миллионах световых лет от Земли помещают парочку особей голыми под стеклянным куполом в некий террариум или зоопарк на всеобщее обозрение. Четвертое измерение – это время. Пришельцы с планеты Тральфамадор забирают главного героя романа Билли Пилигрима на свою планету и рассказывают ему, что время на самом деле не «течёт», не происходит постепенный случайный переход от одного события к другому — мир и время раз и навсегда даны, и известно всё, что уже произошло и когда-то произойдёт.

Собственно о страшной бомбардировке Дрездена в романе говорится совсем немного, хотя это событие стало главным поводом для создания этой книги. 13—14 февраля 1945 года Курт Воннегут стал свидетелем бомбардировки Дрездена авиацией союзнических войск. Воннегут оказался в числе семи американских военнопленных, выживших в тот ужасный день в Дрездене. Пленных на ночь запирали на неработающей городской скотобойне номер 5, а во время бомбёжки уводили в подвал, в котором хранились мясные туши. Настоящих бомбоубежищ в городе почти не было, поскольку Дрезден не был стратегически важной целью. Чудом избежав гибели от своих же самолётов, Воннегут в полной мере познал ужас войны, когда вместе с другими пленными ему пришлось разбирать руины и вначале вытаскивать из-под обломков тысячи трупов, а потом, когда трупы стали разлагаться, их просто сжигали огнеметами. Военнопленный Воннегут был освобождён войсками Красной Армии в мае 1945 года.

Вначале Воннегут думал, что как свидетель чудовищной бомбардировки, сможет легко написать об увиденном в Дрездене. Но создание этого романа отняло у него гораздо больше времени и сил. Теперь его книга входит в топ-100 лучших англоязычных романов, написанных с 1923 года, по версии журнала Time.

В Америке и вообще в западном мире об этой жестокой бомбардировке долгие годы было очень мало известно. Ее фактически замалчивали как крупнейшее военное преступление, совершенное американцами и англичанами. Бомбить Дрезден вообще не было никакого смысла с военной точки зрения. Это было просто массовое убийство и разрушение одного из самых прекрасных городов Европы. Собственно бомбардировка Дрездена в романе так и не показана, хотя автор и говорит, что вся книга о ней.

В конце романа Воннегут цитирует американские и английские книги об этой бомбардировке, написанные военными экспертами, и приводит такие сведения: в Дрездене «при воздушном налете с дозволенным оружием погибло сто тридцать пять тысяч человек. В ночь на 9 марта 1945 года при налете на Токио тяжелых американских бомбардировщиков, сбросивших зажигательные и фугасные бомбы, погибло восемьдесят три тысячи семьсот девяносто три человека. Атомная бомба, сброшенная на Хиросиму, убила семьдесят одну тысячу триста семьдесят девять человек».

В 2022 году в русском переводе вышла книга «Бомбардировочная мафия». Автор книги Малкольм Гладуэлл утверждает, что количество погибших в Токио за три налета американской авиации, бомбившей город напалмом, никто знать не может, так как пожар в этом деревянном городе с узкими улочками был настолько чудовищным, что там могли погибнуть и полмиллиона, и миллион жителей — их просто невозможно было подсчитать, всё сгорело дотла в огненном смерче. Американцы разбомбили кроме Токио еще 67 японских городов, Япония была уничтожена, поэтому применения атомных бомб в Хиросиме и Нагасаки, по мнению американских генералов, оказалось бессмысленным. Это было чисто политическое решение для устрашения Советского Союза. А про бомбардировку Дрездена в книге упомянуто лишь вскользь в сноске внизу страницы, где сказано, будто там погибло «всего» 25000 человек. И ничего не сказано о применении напалма. Похоже, автор относится к сторонникам сокрытия этого вопиющего американского военного преступления.

На английском языке роман Курта Воннегута вышел в 1969 году.

Курт Воннегут. Бойня номер пять, или Крестовый поход детей (Slaughterhouse-Five, or The Children’s Crusade). Переводчик: Рита Райт-Ковалева. — М.: АСТ, 2014. — 221 с. 

Малкольм Гладуэлл. Бомбардировочная мафия. Мечты о гуманной войне и кровавые будни Второй мировой

Курт Воннегут. Времетрясение

 

Это произведение сам Курт Воннегут называет своим «романом-мемуарами». Так оно и есть: книга стала последней работой писателя в жанре прозы, своеобразной кодой его карьеры. Роман словно подводит итог всего предыдущего творчества Воннегута, соединяя в себе все приметы его неподражаемого стиля — причудливое построение, словно набор коротких анекдотов, почти полное отсутствие сюжета, точный, жесткий сарказм и редкостное, идеальное слияние содержания и изысканной формы. Книга одновременно содержит воспоминания Воннегута о его жизни, близких и творчестве, но также включает признаки научной фантастики. Роман был написал в 1997 году.

«В феврале 2001 года случилось невиданное доселе событие — Времетрясение, — рассказывает нам один из любимых персонажей автора писатель Килгор Траут. — Вселенная пережила острый приступ неуверенности в себе. Стоит ли ей расширяться бесконечно? За каким дьяволом? Не вернуться ли на пару минут к началу начал, а потом снова устроить Большой Взрыв?»

Случилась катастрофа: Вселенная вернулась всего на десять лет назад, в 1991 год, люди получили в подарок целых десять лет жизни и шанс переписать ее набело — ведь все ходы заранее известны! Это могли быть идеальные, лучшие десять лет жизни, но изо дня в день, неделю за неделей люди упрямо наступали на старые грабли, в точности повторяя рисунок судьбы…

Возможно, это одно из лучших произведений Воннегута периода позднего постмодернизма. Описать книгу и дать ей четкую характеристику сложно. В книге присутствует ностальгия о прошедших временах, о хороших и не очень жизненных воспоминаниях писателя. Здесь мысли о жизни, о её смысле, об обществе, о человеке и его печальной судьбе. Оптимизма в книге мало. Но ощущается удивительно свободный полет мысли автора.

Курт Воннегут. Времетрясение. (Timequake) / Переводчики: В.А Обручева и И.В. Свердлова. — М.: АСТ, 2003. — 284 с. — Мягкий переплет. — Тираж 5000 экз. — 16+. — (Серия: Классическая и современная проза).

Рита Райт-Ковалёва. Канарейка в шахте, или мой друг Курт Воннегут

11.11.22 исполняется сто лет со дня рождения американского писателя Курта Воннегута (младшего, Kurt Vonnegut, Jr.). Он автор 14 романов, более 50 рассказов, нескольких сборников эссе и публицистики, нескольких пьес и сценариев.

Днем рождения человека принято считать его появление на свет из чрева матери, хотя точнее было бы вести отсчет с момента появления зиготы, являющейся самой ранней одноклеточной стадией развития многоклеточных организмов. Сам Воннегут в своих романах уделял немало внимания подробностям физиологии размножения, эволюции и рождения людей. Зигота Курта Воннегута видимо возникла в марте 1922 года, то есть ровно 100 лет назад.

Одним из лучших переводчиков его романов была Рита Райт-Ковалёва (1898-1988), в девичестве Раиса Яковлевна Черномордик. В её переводе в СССР впервые появились произведения Генриха Бёлля, Франца Кафки, Джерома Сэлинджера, Уильяма Фолкнера, Курта Воннегута, Натали Саррот, Анны Франк, Эдгара По. Она также автор воспоминаний о Маяковском, Хлебникове, Ахматовой и Пастернаке. Документировать жизнь Маяковского начала по просьбе Лили Брик.

Рита Райт-Ковалева

Канарейка в шахте, или мой друг Курт Воннегут

Источник: Курт Воннегут. Колыбель для кошки. — Кишинев, "Литература артистикэ", 1981.

 

Один американский студент возвращался в университет после каникул в родном городке. Раннее  утро. Пустой вокзал. Скучно. Наконец открывают книжный киоск.

"Полистал книжки, — рассказывал он мне потом, — дрянь, дешевка. Но одна понравилась: на обложке смешная картинка — две руки, на пальцах  переплетена веревочка. И название занятное: "Колыбель для кошки" — мы в детстве тоже так играли. Купил, стал читать — не оторваться, чуть поезд не пропустил. Тогда я собирался стать ученым, и оказалось, что в этой забавной и грустной  книжке говорится о серьезнейших вещах, и главное — об ответственности ученых перед человечеством, об опасности изобретений и открытий, попадающих в руки безумцев или бесчеловечных убийц, и о том, что — главное и неглавное в отношениях между людьми.

В университете книга  пошла  по  рукам: раньше никто не знал этого писателя. Стали искать его произведения, прочли все, что могли. И тут вышел новый роман — "Бойня № 5, или Крестовый поход детей". Лучшей книги я давно не читал..."

Этот молодой американец, теперь — профессор Ноквилского университета, Дон Финн, — стал  горячим пропагандистом произведений Курта  Воннегута. Посылая мне его книги, он писал, что до выхода "Колыбели для кошки" и "Бойни № 5" Воннегут был почти никому не известен: его романы считались "научной фантастикой", выходили в бумажных обложках, в дешевых изданиях, и ни  денег, ни славы автору не приносили.

Изданная у нас в "Библиотеке фантастики" "Утопия 14" тоже прошла незамеченной.

Но когда вышли на русском "Колыбель для кошки" и "Бойня № 5", советский читатель полюбил Курта Воннегута не меньше, чем его соотечественники.

Перевод обоих этих романов был одним из самых памятных событий в моей долгой литературной жизни.

 

Отношения переводчика с переводимым автором — штука сложная, я бы даже сказала, интимная, душевная. Если это классик — уходишь в глубь веков, стараешься проникнуть в ту эпоху, восстановить реалии, традиции, нравы давно ушедшего прошлого. Но если автор — твой современник, живет сегодня где-то рядом, хотя и на другой стороне Земли (а как часто мы забываем, что Земля круглая!), то возникает — должна возникнуть! — живая связь, личная  приязнь, когда, как говорит мой любимый герой из повести  Сэлинджера, "прочтешь его книгу — и хочется позвонить ему по телефону".

Мне очень хотелось позвонить Курту Воннегуту по телефону, но первым позвонил он сам: он читал лекции в английских университетах, я работала в парижском Музее Человека, собирая материал для книги об одной из первых групп Сопротивления. Голос по телефону был удивительно мягкий, даже робкий, и только к концу разговора, условившись встретиться в Париже, мы оба рассмеялись, когда он сказал:

"Вы меня сразу узнаете — я длинный-предлинный, и волосы длинные, и усы..."

 

Суббота. Холл одного из небольших отелей Парижа. И навстречу мне из глубокого кресла подымается огромного роста, очень элегантный человек с курчавой шапкой волос и совершенно детскими, широко раскрытыми глазами.

Эта встреча стала началом многолетней дружбы. Воннегут присылает мне все свои книги — часто еще до выхода, в верстке, и много пишет о себе, своих планах, своей работе.

Как-то он сказал, что писатель на этой планете — как канарейка в шахте: в старину шахтеры, проверяя, нет ли в забое опасных газов, брали с собой эту птичку — она особенно  чувствительна  к  малейшим  изменениям  в  атмосфере, незаметным для людей.

"Писатель — сверхчувствительная клетка в общественном организме, — говорит Воннегут. — И эта "клетка" первой должна реагировать на те отравляющие вещества, которые вредят или могут повредить человечеству".

"И еще одно: людей часто гнетет одиночество, чувство оторванности от других, от жизни. Нет, как прежде, большой родни, добрых соседей, друзей детства. И писатель может стать "связным", он может объединить вокруг себя тех, кто думает, как он, верит в то, во что он верит... И не отнимайте у меня веру в счастье человечества: я не мог бы выйти из частых своих пессимистических настроений — а для них так много причин! — если бы у меня не было этой "робкой, солнечной мечты!" — этой моей утопии..."

 

Жизнь у Курта Воннегута была совсем не  легкой,  и  сохранить  оптимизм было не так-то просто. Он говорит, что на его поколение "черной тенью легла Великая Депрессия — та волна банкротств, разорений, страха и уныния, которая обрушилась на моих родителей в начале 30-х годов".

В маленьком городе Индианаполисе, где первыми архитекторами стали дед и отец Курта, это было особенно заметно: все знали друг друга, и каждый видел, как складывается судьба соседа, как рушатся все планы, все мечты... "Мой отец мечтал выстроить огромный дом, где бы жили все дети, рождались внуки и правнуки. И ничего из этого не вышло... Поэтому он всегда был грустный, подавленный, и мать у меня тоже была вечно чем-то озабочена, всегда предсказывала всякие беды... Кроме того, она страшно злоупотребляла снотворными, и это окончилось трагически: однажды ее так и не смогли разбудить..."

Курт — младший в семье; его старший брат Бернард — известный физик. "Его специальность — что-то сложное, связанное с облаками, — рассказывал Курт. — Недавно брат очень огорчился, узнав, что этими искусственными облаками во время войны во Вьетнаме вытравляли урожаи на полях. А кто не приходил в ужас, когда "науку" обрушили на Хиросиму?"

Отец хотел сделать и младшего сына ученым, и Курт поступил в университет, переходил с факультета на факультет, но не успел доучиться: для Америки тоже началась война с Гитлером, и Курт ушел добровольцем — сначала в военную школу, а потом за океан, на фронт, в пехоту.

Но воевать Курту почти не пришлось: он попал в плен после того, как его часть разбили в Арденнах, и он, беспомощный, голодный, много дней бродил один по лесу... В плену он пробыл недолго, но навеки запомнил эти месяцы: пленных американцев отправили работать на витаминный завод в Дрездене, жили они на складах бывшей бойни и в феврале 1945 года пережили чудовищную бомбежку Дрездена — об этом и рассказано в романе "Бойня № 5".

 

После войны Курт вернулся в университет, поступил на антропологический факультет, но так и не сдал последних экзаменов: он женился, родились ребята, пришлось пойти на службу и писать для заработка. И только недавно, когда Воннегута уже все знали как писателя, университет преподнес ему диплом. "Так что я окончил университет в нежном возрасте сорока восьми лет", — писал Курт.

Диплом лег на полку — ученым Курт не стал. Да, собственно говоря, он и в университете больше сотрудничал в студенческой газете, чем слушал лекции. Он был бессменным редактором этой газеты, автором всех передовиц и многих статей.

После женитьбы, поступив на службу в компанию "Дженерал электрик", он уже копия материал для рассказов и первого романа. Кстати, о своих ранних рассказах писатель говорит с некоторым пренебрежением, а между тем, он и в них тот же Воннегут — добрый, человечный, остроумный. И в самой короткой, казалось бы, "проходной" повестушке, люди у него живые, диалог великолепно лаконичен, словом, он и тут — продолжатель Марка Твена и Свифта, как говорят о нем критики.

Сам он удивлялся, когда его книги начали расходиться все больше и больше. Он стал кумиром молодежи — особенно тех, кто не хотел жить скучной, рутинной, мещанской жизнью "среднего американца".

Ближе всего Курт Воннегут столкнулся с молодежью в университете штата Айова, где он два года вел занятия в "творческой мастерской".

Там его любят и помнят до сих пор. И хотя Воннегут всегда утверждает, что он — самоучка, что у него "нет никаких теорий насчет литературы, — кроме той, что писатель должен служить человечеству!" — он, как говорят, помог очень многим найти себя, а другим — понять, что писателей из них не выйдет... Он считает, что умение писать — такой же врожденный талант, как умение петь или сочинять музыку: если он у тебя есть — его можно развить, укрепить, нет — значит все, что напишешь, будет не настоящей литературой, а подделкой...

Очевидно, многие слушатели Воннегута, даже те, кто писать не смог, научились хотя бы читать и любить хорошие книги, а ведь это тоже не так легко дается...

И, несомненно, есть молодые люди, круто повернувшие свою жизнь после встречи с самим Воннегутом или с его книгами.

 

Рассказывают, что первая фраза, написанная Воннегутом на доске в творческой мастерской университета в Айове, была такая: "ПОМНИТЕ, ЧТО ВЫ ПИШЕТЕ ДЛЯ НЕЗНАКОМЦЕВ".

"Мы не любим жизнь, — как-то сказал он, — мы не любим друг друга, мы мало знаем друг друга, никого не жалеем, мы даже не умеем найти слова, понятные "чужому"".

И он учил и учит, как стать понятным "другому" — этому незнакомому человеку.

 

Мне редко встречался человек, который так умел бы слушать других и так хорошо умел бы молчать, как Курт Воннегут. Только в предисловиях к своим книгам он с удивительной доверчивостью и простотой рассказывает о себе.

Вот что он пишет в предисловии к книге "Завтрак для чемпионов":

"Эта книга — мой подарок самому себе к пятидесятилетию, и мне кажется, что я поднялся на гребень крыши и теперь должен его перейти... Думается мне, что я пытаюсь выкинуть из головы всю ту рухлядь, которая в ней за это  время накопилась... Хочется, чтобы голова стала пустой и ясной, как в тот день, пятьдесят лет назад, когда я появился на этой сильно поврежденной планете..."

"Другие люди набили мне голову всякой всячиной, и одно никак не вяжется с другим, многое и бесполезно и безобразно, разные понятия  противоречат не только друг другу, но и всей той жизни, которая идет вне меня, вне моей головы".

"Нет у меня культуры, нет человечной гармонии в моих  мыслях. А я не могу больше жить без культуры..."

"Значит, эта книга будет похожа на дорожку, усыпанную всяким хламом, мусором, который я бросаю через плечо, путешествуя на "машине времени" назад, до дня своего рождения — 11 ноября 1922 года..."

"Одиннадцатое ноября... В 1918 году именно в этот день — одиннадцатый день одиннадцатого месяца — настала минута — одиннадцатая минута одиннадцатого часа, — которая для людей всех национальностей, сражавшихся в первой мировой войне, была объявлена минутой молчания". Миллионы миллионов перестали убивать друг друга. Этот день назвали ДНЕМ ПЕРЕМИРИЯ.

"День перемирия" потом переименовали в "День ветеранов". День перемирия для меня — священный день, а День ветеранов — нет. Поэтому я выкину из головы День ветеранов и оставлю День перемирия. Не хочу выбрасывать то, что священно...

Что же еще свято?

"Ромео и Джульетта", например. И вся музыка... "

Мне кажется, что трудно найти более точное и краткое определение настоящих ценностей, чем это сделал Воннегут в одном из своих предисловий...

 

В конце 1976 года вышел новый роман Воннегута "Балаган, или Конец одиночеству". Вот что писал  о нем один из лучших наших американистов, литературный критик Алексей Зверев:

"Это очень грустная книга, в ней описано физическое  умирание  планеты, так и не сумевшей обуздать манию технократической рационализации, которая поставила мир перед фактом неостановимой катастрофы. Из всех фантазий Воннегута "Балаган" — самая горькая, самая жестокая.

И все-таки даже в ней нет беспросветного пессимизма и однозначно негативного восприятия перспектив "прогресса". Такая позиция всегда оставалась чужеродной художественному мышлению Воннегута. В каждой его книге есть и "другая возможность". Нереализованная возможность подлинно человечного мира, в фундаменте которого лежит старый, но не стареющий гуманистический идеал.

Найдется эта, если вспомнить Толстого, "зеленая палочка" и в "Балагане". Герой книги придумал всемирную конституцию, в которой принцип общественной иерархии заменен принципом большой человеческой семьи. Каждый при рождении получает дополнительное имя — название камня, цветка, птицы — и становится братом всех людей с тем же именем, какое бы положение в обществе они не занимали и каких бы взглядов ни придерживались. И тогда каждый может сказать: "Конец одиночеству!"

Какая простая и до чего же неосуществимая идея! Конечно, и Воннегуту ясна ее наивность. Но самая мысль, что человечество как единая семья (не как толпа одиноких) способно противостоять  столь сильным в современном мире тенденциям самоизоляции и саморазрушения, — мысль высокая, принадлежащая искусству истинного гуманизма".

Книга эта сейчас у меня в работе. И снова Воннегут, в предисловии к ней, разговаривает с читателем доверительно и просто, как со старым  другом, о себе, о своей семье, о том, как он воспринимает жизнь. Вот это предисловие, с некоторыми сокращениями:

"Вероятно, мне никогда не написать более автобиографическую книгу, чем эта повесть. Я назвал ее "Балаган", потому что ее поэтический жанр — комедия положений, как балаганные кинобуффонады минувших лет, особенно комедии с участием Лоурела и Харди, которые я просто обожал в детстве.

Прелесть героев этих фильмов — Лоурела и Харди — заключалась в том, что они оба умели выпутываться из любых испытаний. Они всегда честно тягались с Судьбой, и потому были удивительно милыми и невероятно смешными.

Любовь в этих фильмах почти не играла роли. Правда, там были всякие сюжетные повороты, например, свадьбы, но это дело другое. Это было просто еще одно испытание, из которого надо было выпутаться как можно лучше, как можно смешнее.

Так что не о любви речь. И, может быть, потому, что в детстве, во время Великой депрессии, я упивался этими кинокомедиями, я теперь могу рассуждать о жизни, вовсе не упоминая о любви.

По-моему, это не самое важное.

Что же тогда важно?

Честно тягаться с Судьбой.

В любви у меня есть некоторый опыт, по крайней мере я так думаю, хотя те чувства, которые мне были больше всего по душе, я назвал бы просто "хорошее отношение". Я к кому-нибудь хорошо относился, иногда недолго, а иногда и очень-очень долго, и тот человек тоже ко мне относился хорошо.

Любовь тут могла быть и ни при чем.

Кстати, никак не могу разобраться, одинаковое ли это чувство — моя любовь к людям и моя любовь к собакам...

Любовь приходит сама. По-моему, глупо искать ее. И мне иногда сдается, что любовь даже может стать отравой...

Хотелось бы, чтобы люди, которым как будто положено любить друг друга, говорили бы во время ссор: "Прошу тебя, люби меня поменьше, но относись ко мне получше".

Дольше всех в жизни, безусловно, ко мне хорошо относился мой старший брат, мой единственный брат Бернард. Он по-прежнему занимается изучением атмосферных явлений. Вдовец, растит совершенно самостоятельно двух маленьких сыновей. Воспитывает их прекрасно. Кроме того, у него есть еще три взрослых сына.

От рождения природа наделила нас совершенно разными интеллектами. Бернард никогда бы не мог стать писателем. Я никогда не мог бы стать ученым. И так как наши разные интеллекты нас кормят, то мы привыкли считать их какими-то хитрыми машинками, существующими отдельно от нашего  самосознания, нашего внутреннего "я". По складу своего характера мы с братом любим те же шутки, тот же юмор — например, Марка Твена и старые кинокомедии.

Одно время Бернард работал в исследовательской лаборатории компании "Дженерал электрик" в Шенектеди, штат Нью-Йорк. Там он и открыл, что йодистое серебро может вызвать снег или дождь из некоторых облаков. В его лаборатории царил такой чудовищный хаос, что неосторожного посетителя там подстерегали тысячи смертей.

Инспектор техники безопасности при "Дженерал электрик" чуть в обморок не хлопнулся, увидев эти джунгли, где было полным-полно скрытых ловушек и смертоносных капканов. Он стал ругательски ругать моего брата. Брат постучал себя пальцем по лбу и сказал: "По-вашему, в моей лаборатории хаос? Вы посмотрели бы что делается вот тут!"

Раз я сказал брату, что только возьмусь мастерить что-нибудь по дому, как обнаруживаю: все инструменты уже куда-то запропастились, и работу никак не кончить.

Везет тебе, — ответил он. — А я всегда теряю именно то, над чем работаю.

Однако благодаря тем интеллектам, какими наделила нас природа от рождения (хотя в них и царит такой хаос), мы с Бернардом принадлежим к огромным искусственным семьям, так что у нас есть родственники во всем мире.

Бернард — брат всех ученых. Я — брат всех писателей на свете. Нам это очень занятно и утешительно. И очень приятно.

Тут нам повезло, потому что каждому человеку нужна большая родня, чтобы можно было давать людям и получать от них не обязательно любовь, а просто, если понадобится, обыкновенную доброту.

В детстве, когда мы росли в Индианаполисе, штат Индиана, нам казалось, что у нас всегда будет большая семья, много настоящих близких родичей. Ведь наши деды и родители выросли там — с кучей братьев, сестер, кузенов, тетушек и дядюшек. Да, и все эти родственники были люди культурные, добрые, удачливые и так красиво говорили по-английски и по-немецки. Мой прадед был выходцем из маленького немецкого городка, возле которого протекает речушка Воине — отсюда и наша странная фамилия.

В молодости мои родичи могли шататься по белу свету, и часто с ними случались удивительные приключения. Но раньше или позже их начинали звать домой, в Индианаполис, — пора было вернуться, остепениться. Они безоговорочно подчинялись, потому что дома их ждала большая родня.

Им, конечно, доставалось в наследство много хорошего —  солидные профессии, комфортабельные дома, преданные слуги, все растущие груды столового серебра, посуды, хрусталя, устойчивая деловая репутация, дачи на озере Максинкукки: там, на восточном берегу, мое семейство когда-то  владело целым дачным поселком.

Но вся радость семейной жизни была, по-моему, вконец разрушена неприязнью ко всему германскому во время первой мировой войны. Детей в нашей семье перестали обучать немецкому языку, немецкой музыке и литературе. Моего брата и меня с сестрой воспитывали так, будто Германия была нам такой же чужой страной, как, скажем, Парагвай.

Нас лишили связи с Европой, хотя мы учили про нее в школе. За очень короткое время мы растеряли тысячелетнюю европейскую культуру, а во время депрессии — десятки тысяч американских долларов.

Поэтому после Великой депрессии и второй мировой войны брату с сестрой и мне было легко покинуть Индианаполис. И никто из оставшихся там родных не мог придумать, зачем нам возвращаться домой. Мы уже не принадлежали ни к какому определенному клану. Мы стали просто запчастями американской  машины. Да и сам Индианаполис, где когда-то были и свой  местный  английский  говор, свои шутки, предания, свои поэты, свои злодеи и герои, свои картинные галереи для местных художников, теперь стал тоже стандартной деталью всей американской машины. Он стал просто каким-то городом, где обитали автомобили, играл симфонический оркестр и так далее. Да, еще там был ипподром.

Конечно, мы с братом еще ездим туда на похороны. В прошлом июле мы ездили хоронить дядю Алекса — младшего брата нашего покойного отца, чуть ли не последнего из нашей старосветской родни. Бога он не боялся и был истинным американским патриотом, с душой европейца.

Узнав о смерти дяди, я позвонил брату в Олбани. Брату было почти шестьдесят лет. Мне исполнилось пятьдесят два года. И хотя мы оба были уже далеко не желторотыми птенцами, но Бернард все еще играл роль старшего брата. Он заказал нам билеты на самолет, машину в индианаполисском аэропорту и двойной номер в гостинице "Ремада".

И вот мы с братом пристегнули ремни в самолете. Я сел возле прохода, а Бернард у окна, потому что он занимался исследованием атмосферы и видел в облаках гораздо больше, чем я. Мы с ним оба высокие — шесть футов с лишним. У обоих еще сохранилась густая тёмно-каштановая шевелюра. У обоих усы — точь-в-точь как у нашего покойного отца. Вид у нас вполне безобидный — этакие старые симпатяги.

Между нами оказалось пустое кресло — сюжет для сказки с привидениями. В кресле могла бы сидеть Алиса — наша средняя сестра. Но она не летела с нами на похороны своего любимого дяди Алекса, потому что умерла среди чужих людей в больнице от рака, на сорок втором году жизни.

— "Мыльная опера"! — сказала она нам с братом, понимая, что скоро умрет и четверо ее сынишек останутся без матери. — Какой балаган!

В последние дни врачи и сестры разрешили ей курить и пить сколько угодно и есть все, что захочется. Мы с братом пришли к ней. Она кашляла. Она смеялась. Она острила, только я эти остроты забыл. Потом она отправила нас прочь.

— Только не оборачивайтесь, — сказала она.

И мы не обернулись.

Умерла она к вечеру, после захода солнца.

Ее смерть ничем не выделялась бы из статистической таблицы прочих смертей, если бы не одна деталь. Муж Алисы, Джеймс Кармолт Адамс, абсолютно здоровый человек, редактор специального коммерческого журнала, погиб за два дня до ее смерти. Поезд, на котором он возвращался домой, сверзился в пролет разведенного моста (первый случай за всю историю американских путей сообщения).

Подумать только! А ведь это правда...

Мы с Бернардом скрыли от Алисы, что случилось с ее мужем. Но она все равно об этом узнала. Одна амбулаторная больная дала ей номер "Нью-Йорк тайме". На первой странице сообщалось, что весь поезд пошел ко дну. И, разумеется, там был полный список погибших...

Мы с братом позаботились о ее детях. Трое старших мальчиков — им было от восьми до четырнадцати лет — устроили совещание, на которое взрослых не допустили. Потом они вышли к нам и сказали, что у них только два непременных условия: чтобы все трое не разлучались, и чтобы с ними остались их две собаки. Четвертый в совещании не участвовал: ему недавно исполнился год. Малыша усыновил брат его отца.

С этого дня трех старших воспитывали мы с женой — вместе с тремя нашими детьми — на мысе Код.

Кстати, дети моей сестры теперь откровенно говорят о том, как им бывало страшно оттого, что они совершенно не могли вспомнить ни мать, ни отца, ну просто никак.

Старший недавно сказал мне, постукивая себя по лбу:

— Тут должен был храниться целый музей — а его нет.

Думается мне, что "музеи" исчезают из памяти детей сами по себе, автоматически, именно в минуты предельного ужаса, чтобы горе не поселилось навеки в воспоминаниях ребят.

Но для меня лично так, сразу, забыть мою сестру было бы настоящей катастрофой.

И хотя я ей этого никогда не говорил, но именно она была тем человеком, для которого я всегда писал.

В ней крылась тайна всех моих художественных достижений, всей моей писательской техники. Все, что было создано цельного, гармоничного, создал человек, художник, думая об одном-единственном читателе.

И поэтому я особенно чувствовал пустое место в самолете между мной и братом...

Пока мы с братом ждали, когда наш самолет подымется в воздух, он преподнес мне остроту Марка Твена — про оперу, которую тот слушал в Италии. Твен сказал, что таких воплей он не слыхал "с тех пор, как горел сиротский приют".

Мы посмеялись. Брат вежливо спросил, как идет моя работа. Мне кажется, что он ее уважает, но она его несколько озадачивает.

Я сказал, что мне дико надоело писать и что одна писательница будто бы говорила: "Писатель — это человек, который ненавидит писанину". И еще я ему рассказал, что мне ответил мой литературный агент, когда я ему пожаловался, какая у меня противная профессия. Вот что он написал: "Милый Курт, я никогда в жизни не видел, чтобы кузнец был влюблен в свою наковальню".

Мы опять посмеялись, но, по-моему, эта острота до брата не дошла. Его-то жизнь была сплошным медовым месяцем с его "наковальней"...

— Вы бывали в Париже? - спросили мы Курта в тот первый день, когда Натали — моя молодая приятельница, преподававшая английский в одном из колледжей, — вела свою маленькую машину по Елисейским полям.

— М-ммм... — сказал Курт, — надо сознаться, что хотя я тут был, но мало что видел. Настал конец войны, нас отправили из Дрездена во Францию, оттуда — домой. Тогда нам было не до туризма...

— Ну, теперь смотрите! — сказала Натали.

И Город-Светоч поплыл перед нами...

К вечеру мы поехали в Версаль. Парк опустел, дворец уже закрыли. Мы стояли на берегу канала, солнце с той же пышностью, что и двести лет назад заливало золотом осенние аллеи; старые статуи на глазах успокаивались и засыпали над своим отражением в зеркальной воде. И в этой магии, в этой музыке тишины Воннегут медленно сказал: "Только подумать — мне через две недели будет пятьдесят лет, а я никогда не увидел бы все это, если бы не вы... Я думал: Версаль, туристы, экскурсии..."

— Пусть это будет вам подарком ко дню рождения — парк, тишина, осень в Версале... — сказала я.

В английском ресторане, у самого парка, мы были единственными посетителями, и с нами обращались как с заезжими миллионерами: вся бутафория "сладкой жизни" — розы в хрустале, свечи в старинных медных канделябрах, роскошный метрдотель, изысканная еда. До позднего вечера мы говорили, расспрашивали друг друга о многом, смеялись, спорили...

"Мне не надо Вам говорить, что иногда два дня в жизни значат больше, чем год... — писал Курт уже в Москву. — Я до сих пор умиляюсь и радуюсь вашему подарку — помните, вы подарили мне весь Версаль?"

Все последующие годы — до новой встречи в Москве — я читала много статей о Воннегуте. Вот что он рассказывал недавно одному журналисту.

"Каждую книгу я пишу годами — мне все кажется, что я ее не напишу... И вообще я не знаю, что от меня останется и как обо мне будут вспоминать мои дети, — говорил Курт. — Одного я не хочу оставить им в наследство — я не хочу, чтобы они жили в том мраке, в той подавленности, в которой жили мои родители. Мое поколение выросло в атмосфере войн, разрушений, убийств и самоубийств. Нам надо вырваться из этого наваждения — избавиться от человеконенавистничества, жадности, зависти, вражды... И еще я хочу, чтобы мои дети, вспоминая обо мне, не говорили: "Да, наш отец здорово умел шутить, но он был очень грустный человек..."

* * *

С той парижской встречи прошло много лет. Курт дважды приезжал к нам в гости: сначала в 1974 году в Москву, потом в 1977 осенью в Ленинград, где мы уговорились встретиться, после его поездки по Скандинавии.

В Москве, как всегда, была очень напряженная программа: много встреч, много поездок по городу, театры, визиты в редакцию "Иностранной литературы" и в Библиотеку иностранной литературы, где Воннегут встречался с нашими литературоведами и переводчиками.

А в Ленинград он приехал неофициально, как турист, по пути в Италию из Стокгольма, — и там снова была великолепная золотая осень, спокойные поездки по "Любимому Городу", по его окрестностям, и встречи, как он сказал, "с нашими общими читателями"...

И снова ко дню рождения Курт получил в подарок не "чужой" Версаль, а наш собственный Павловск...

"Все-таки Ленинград — лучший город в мире", — писал он мне из Флоренции.

Он и в Ленинграде говорил, что понял там Гоголя и Достоевского лучше, чем прежде, и что "Мертвые души" в театре имени Пушкина — незабываемый спектакль...

К сожалению, он не видел свой спектакль, поставленный в Москве, в Театре Советской Армии, в январе 1976 года. Спектакль назывался "Странствия Билли Пилигрима" по роману "Бойня № 5". К премьере Воннегут прислал нам телеграмму — она была напечатана в английской газете "Москоу   Ньюз" по-английски, а в "Известиях" по-русски:

"Никогда я не был так счастлив и горд. Поставьте кресло в кулисах для моей души — мое тело вынуждено остаться дома. Красная Армия спасла мне жизнь в 1945 году {Советская армия освободила американцев из лагеря около Дрездена (прим. переводчика).} и теперь подарила мне театр. Если бы я мог — вступил бы в ее ряды. Вся моя любовь вам, мои сестры и братья по искусству". И подпись: "Курт Воннегут, бывший рядовой американской пехоты, личный номер 12102964".

 

Обычно в предисловии полагается рассказать не только биографию писателя, но и сделать разбор его творчества, с точки зрения стиля, художественных приемов, словом, "проанатомировать" его романы и рассказы.  В некоторых предисловиях даже пересказываются сюжеты этих произведений, и читателю предлагается подробный их анализ, характеристика героев и так далее...

Мне хотелось бы воздержаться от этого и ничего заранее не навязывать нашему умному и внимательному читателю. Можно только еще раз дать слово А. Звереву, чтобы все-таки подсказать, с каким сложным и необычным литературным явлением встречаешься, читая Воннегута:

"Художественный мир Воннегута непривычен. В него надо вникать неспешно и вдумчиво, чтобы понять своеобразие его законов. Его проза производит впечатление фрагментарности. Отношения между героями возникают и обрываются как будто совершенно немотивированно. Связи между бытовым и гротескно-фантастическим планами рассказа кажутся случайными, а финалы рассказываемых историй — неожиданными...

Пожалуй, о прозе Воннегута всего точнее будет сказать, что она многомерна. Суть дела в особой способности художника — передавать тончайшую взаимосвязь тех драматически и комически окрашенных импульсов, которыми насыщена ткань бытия...

Это редкая и специфическая способность. В Воннегуте она развита необычайно. Именно поэтому его романы не укладываются в нормативные жанровые определения. Не сатира, но и не психологическая проза. Не фантастика, но и не интеллектуальный роман и уж тем более — не "реализм обыденного". Во всяком случае, не то, не другое и не третье в чистом виде. Для прозы Воннегута характерны смещения пропорций и постоянная перестановка акцентов, помогающая запечатлеть мир в его движении, сложности, конфликтности...

Почти во всех романах изложена сущность художественного мировосприятия Воннегута, оставшегося в целом неизменным вплоть до самого последнего времени. Таящаяся в этой философии опасность возведения понятий добра и зла в некие абсолютные и абстрактные категории — очевидна.  Все зависело от художественного чутья писателя, анализирующего в такой системе понятий факты реальной американской действительности; были победы, были и срывы.  Но задачей для Воннегута всегда оставалось достичь "динамического напряжения", иначе говоря, сочетать гуманность и правду.  Умную гуманность, не подкрашивающую истину во избежание безотрадных выводов.  И полную правду, быть может, очень горькую, но не подавляющую убеждения, что в мире неизменно сохраняются человечность и добро... Но когда биологическая катастрофа из отдаленной угрозы превращается в реальность самого близкого будущего, тогда надо что-то делать, и делать спешно. И этот сигнал предупреждения звучит, пожалуй, всего настойчивее в романах Воннегута.

Все дело в готовности противодействовать реальнейшим опасностям, которые возникли перед человечеством в последней трети XX века и ныне уже достаточно широко поняты. В умении им противодействовать. В понимании путей истинной, а не мнимой борьбы за обитаемый и гуманный мир.

Поэтому и все книги Воннегута воспринимаются не только как сигнал тревоги за будущее планеты, но и как выражение веры в человеческий разум и человеческое сердце..." {А. Зверев. Предисловие к кв.: К. Воннегут. "Бойня номер пять, или Крестовый поход детей и др. романы"/ М.: "Художественная литература", 1978. — Прим. ред.}

 

Остается только добавить, что в своих последних письмах Воннегут много пишет о себе, о своих детях:

"Недавно все мои шесть детей, со своими мужьями, женами, друзьями и подругами собрались у нас, в Нью-Йорке... Младшей дочке — 24, старшему сыну — 36 лет. Они все любят Джилл (вторую жену Воннегута, с которой он уже прожил десять лет) и рады, что она так прочно вошла в нашу семью...  Я счастливый человек, во многих отношениях. Все мои дети — такие интересные, живые люди. Старший — фермер и краснодеревщик, второй — пилот гражданской авиации, третий — комментатор телевидения, две мои прелестные дочери — художницы, а отец двух моих внуков — Марк — врач и автор большой книги...

Все мы работаем. Джилл стала одним из самых знаменитых фотографов и автором популярнейших детских книг...

Что касается меня, то я этим летом займусь журналистской работой. Меня пригласили комментировать по радио в июле и августе ход предвыборной компании... Понятия не имею — что я буду говорить..."

Прощаясь с читателем, прошу только об одном: постарайтесь полюбить Курта Воннегута, как его уже любят тысячи людей во всех странах мира, в том числе — и у нас.

Курт Воннегут. Галапагос

 

Вновь с удовольствием перечитал роман-антиутопию «Галапагос» (Galápagos; 1985) Курта Воннегута.

Во многих своих книгах Воннегут говорит о проблемах мировой экологии, ведущей к гибели жизни на планете, и в этом романе экологическая тема одна из главных, хотя автор называет важной причиной экологических проблем слишком большой мозг человека, который как раз и создает все проблемы для человека и планеты. Любая идея, приходящая в голову людям, требует обязательного осуществления и в конечном счете наносит вред или становится преступной.

Роман повествует о группе людей, которые потерпели кораблекрушение на вымышленном острове Санта-Росалия в архипелаге Галапагосских островов в Тихом океане, на котором в XIX веке побывал Чарльз Дарвин и совершил там важные открытия, позволившие ему создать теорию эволюции. Кораблекрушение судна «Bahia de Darwin» случилось одновременно с подорвавшим экономику мира финансовым кризисом и эпидемией вирусного заболевания, сделавшей всех людей бесплодными.

Выжившие на необитаемом острове в Тихом океане становятся последними представителями человеческого рода, которые дали жизнь следующему человечеству. В течение миллиона лет эволюции их потомки видоизменяются, лишаются своего слишком большого мозга и в конечном итоге превращаются в морских животных, напоминающих ластоногих. Они, возможно, еще могут пользоваться задними конечностями и имеют морды с зубами, приспособленными для ловли рыбы, обтекаемый череп, а вместо рук ласты с атрофированными пальцами, используемыми лишь в брачных играх. Только животные ничего не знают о смерти, могут жить счастливо и радоваться жизни на планете, не создавая никаких проблем.

Повествование ведётся от лица сына писателя Килгора Траута, Льва (Леона) Троцкого-Траута (1946-1986), который сбежал в Швецию, чтобы избежать продолжения участия в преступной войне во Вьетнаме. Он погиб на верфи в Мальмё при строительстве корабля «Bahia de Darwin» и превратился в призрака, наблюдавшего последних людей на острове и эволюцию их потомков.

Во время последнего путешествия к Галапагосским островам судна, при строительстве которого погиб Леон, ему является призрак отца. Он предлагает «зайти в голубой туннель» (то есть упокоиться с миром), и предупреждает, что в случае отказа они с сыном не увидятся следующий миллион лет. Однако, Леон ушёл из дома в 16 лет, так как стыдился отца, который использовал сына в общении против собственной жены. Это становится одной из причин, по которой Лев (точнее – его призрак) не соглашается бесследно уйти с отцом на тот свет, благодаря чему получает возможность «написать» о том, что произошло.

У меня прекрасное старое бумажное издание романа на толстой рыхлой шершавой бумаге, которое очень приятно листать, читать и перечитывать (уже в третий раз!). Увы, большинство современных книг печатают неправильно — на плохой бумаге и неудобным шрифтом. Спасибо питерскому издательству «Азбука»!

Курт Воннегут. Галапагос (Galápagos). / Перевод; А. Колотов. — СПб.: Азбука, 2000. — 416 с. — Тираж 10000 экз. — Твердый переплет.

Курт Воннегут. Колыбель для кошки

 

Только что перечитал роман Курта Воннегута «Колыбель для кошки» (Cat's Cradle) — он написан в 1963 году. Это была самая первая книга моего любимого писателя, которую мне довелось прочитать более полувека назад. С тех пор я не перечитывал роман и сегодня многое воспринимал в нем словно читал впервые. Уже не помню, где я мог тогда прочитать этот роман. Скорее всего, в толстом журнале «Иностранная литература» в переводе Р. Райт-Ковалевой, так как многие новинки вначале публиковались  именно в этом журнале.

Однако мне было трудно поверить, что полвека назад я читал именно эту версию романа, так как Курт Воннегут довольно цинично надругался над всеми святынями и кумирами. Он отвергает всё, во что тогда еще сохранялась какая-то вера – и христианскую религию, и доверие к американской демократии, и веру в официальную свободу, а уж советскому тоталитарному коммунизму там тоже достается по полной в довольно крепких выражениях. Адольф Гитлер, Джо Сталин, Мао, Карл Маркс, Муссолини, Фидель Кастро, император Вильгельм – все эти картонные фигуры становятся мишенями для обстрела во время праздника Ста Мучеников за Демократию на острове Сан-Лоренцо в Карибском море. Трудно представить, чтобы такое святотатство публиковали в СССР. Но в книге, которую я только что прочитал, указано, что копирайт перевода 1992 года принадлежит Р. Райт-Ковалевой и наследникам. Так что, вполне возможно, в 1992 году политическая ситуация изменилась и текст перевода был изменен?

Роман «Колыбель для кошки» стал одним из самых популярных романов Воннегута, вместе с «Бойней номер пять» он принёс ему самую широкую международную известность. Но мне совсем не нравится то, как трактуют смысл романа в Википедии и ряде критических обзоров. Пишут, будто «Колыбель для кошки» — это роман об ответственности учёных за свои изобретения. Сюжет романа строится вокруг изобретения нобелевского лауреата доктора Феликса Хониккера — вещества под названием «лёд-девять». Это якобы такая кристаллическая модификация воды с температурой плавления 45,8 °C. Крошечный кристалл льда-девять, попав в любой водоём или соприкоснувшись с любым содержащим воду телом, приводит к их мгновенному превращению в лёд-девять и к гибели всего живого на Земле.

В сущности, роман вовсе не о какой-то ответственности, а о неизбежности гибели в результате непонимания смертоносной силы знания и науки, которую люди, даже нобелевские лауреаты, понять не в состоянии, и какие-либо моральные принципы нисколько не останавливают их научное любопытство и любознательность. Изобретатель «льда-девять» Феликс Хониккер, всего его близкие, а также всё человечество и вся биологическая жизнь на планете погибают. Именно об этом говорит роман, нагнетая безысходность с каждой страницей. Наука непременно нас когда-то убьет — вот о чем роман. А вовсе не о какой-то ответственности, так как сам Феликс Хониккер погибает в числе первых, превратившись в ледяную статую, то ли из-за небрежного обращения со своим «льдом-девять», то ли совершая суицид. И никакого, даже малейшего просвета в романе Воннегута не наблюдается, никакого света в конце туннеля.

Пожалуй, можно разделять мнение критиков, считающих этот роман откровенно антивоенным, антимилитаристским. Курт Воннегут писал его в то время, которое в нашем сознании связано с великими достижениями в науке — человек только что вышел в космос и увидел обратную сторону Луны, но в то же время весь мир держала в напряжении холодная война двух сверхдержав — СССР и США. Я еще ходил в 50-х годах в детский сад, но уже тогда знал об испытаниях термоядерного оружия. Американцы регулярно что-то взрывали на атоллах в Тихом океане, а мы — в Семипалатинске. Откуда-то взрослым было известно (скорее всего, на радиоволнах «вражеских голосов») о перемещении в атмосфере радиоактивных облаков, и нас, детей, уже тогда прятали от радиации. А в 1962 году по распоряжению Хрущева на Новой Земле была взорвана самая мощная бомба в истории человечества — знаменита «Кузькина мать», чью мощность даже не смогли точно определить, и считают, что она была «не менее 50 мегатонн в тротиловом эквиваленте». Нескольких таких бомб было бы достаточно, чтобы уничтожить цивилизацию. Короче говоря, для восхищения достижениями науки тогда время было совсем неподходящее. Вот Курт Воннегут и написал свой довольно мрачный и даже глубоко пессимистический роман, в котором вовсе нет никаких рассуждений о морали и об ответственности ученых, так как познание — это естественное свойство человека, а не какая-то особая подлость умников.

Название романа происходит от выражения «колыбель для кошки» (Cat's Cradle), что означает игру в плетение с помощью веревочки, надетой на пальцы, которая складывается в различные узоры (на YouTube можно посмотреть инструкции). Английское выражение Cat's Cradle аналогично старинной игре «Лестница Иакова» (Jacob's ladder), которая представляет собой простейшие силки, из которых не выпутаться. Именно Cat's Cradle часами сплетал, задумавшись, Феликс Хониккер, получивший свою Нобелевскую премию за участие в создании атомного оружия.

Важнейшей фигурой романа становится лжесвятой Боконон — пожилой негр, афоризмы, стишки и псевдорелигиозные выражения которого постоянно сопровождают и комментируют все события в романе. Воннегут много цитирует Библию, но настроен явно атеистически, четко повторяя, что любая религия — это «фома», то есть фейк, фуфло, чушь собачья. Религия не может быть никаким мерилом ответственности, так как сама должна нести ответственность за свою постоянную ложь. Наверное нынешние черные американцы, исповедующие убеждение, будто Black Lives Matter, обрадовались бы, что потомок рабов создал целую религию, которую истово разделяет целый народ вымышленной карибской республики Сан-Лоренцо. Но заканчивается роман изречением в стиле боконизма следующими словами самого Боконона, появляющегося на последних страницах романа:

«Будь я помоложе, я написал бы историю человеческой глупости, взобрался бы на гору Маккэйб и лёг на спину, подложив под голову эту рукопись. И я взял бы с земли сине-белую отраву, превращающую людей в статуи. И я стал бы статуей, и лежал бы на спине, жутко скаля зубы и показывая длинный нос — Сами знаете Кому!»

Курт Воннегут. Колыбель для кошки (Cat's Cradle) / Перевод:  Р. Райт-Ковалевой. — М.: АСТ, 2014. — 288 с. — Тираж 5000 экз. — (Серия: Эксклюзивная классика)