Владимир Зазубрин. Щепка

Обложку этой книги я нашел в интернете, а саму повесть «Щепка» прочитал в электронном виде (готов прислать файл), так как книги такой не существует — повесть, кажется, лишь однажды издавалась в 1989 году в периодике. Кто-то, наверное, отдаленно знаком с этим произведением по фильму «Чекист» (1992) Александра Рогожкина (https://youtu.be/NMU9m4qf2J0), хотя текст повести определенно сложнее фильма и обладает иными художественными достоинствами. Впрочем, это дело вкуса, о котором, как известно, не спорят.

Автор повести Владимир Яковлевич Зазубрин родился в 1895 году в Пензе, в рабочей семье, получив при рождении фамилию Зубцов. Как и многие молодые люди, он увлекся революционным движением, тем более, что его отец, железнодорожник, тоже был связан с революционерами. Будучи учеником реального училища организовал издание нелегального журнала и примкнул к большевистскому подполью. В возрасте до двадцати двух лет (когда его застала Февральская революция) он успел и подвергнуться аресту, и стать тайным сотрудником охранного отделения — так он хотел обмануть охранку, но обманул самого себя. В гражданскую войну Зубцов несколько месяцев служил в армии Колчака, а осенью 1919 года перешел к большевикам. Так что его жизнь потрепала, кидая то к одному, то к другому берегу. Наверное, как и многих других наших соотечественников.

После войны он сменил фамилию на «Зазубрин» и занялся литературной деятельностью. Ни охранка, ни Колчак, ни литература безнаказанными для него при советской власти не остались. Первое серьезное произведение молодого писателя появилось в 1921 году: роман «Два мира» — полная ужасов хроника колчаковского террора в Сибири и борьбы с ним. Роман стал взносом Зазубрина для вхождения в новую жизнь и литературу, а отзыв Ленина о романе обеспечил ему на какое-то время благословение советской власти.

Но вот закончилась гражданская война, а красный террор все продолжался. Чекисты планомерно уничтожали классового врага, а уж потом принялись и за революционеров. В 1923 году Зазубрин пишет свою «Щепку». Пишет о чекистах, которые в высоких сапогах и кожанках ходят по тем же улицам, по которым ходит он; пишет о заполненных трупами грузовиках, которые грохочут ночью и мимо его дома.

«Щепка» натуралистичная и достоверна, на сколько вообще может быть достоверным взгляд непосредственного свидетеля. Но вместе с тем, эта повесть — не мемуары и не дневник. В ней, как и в остальных произведениях Зазубрина, нет самого автора. Он так и не определился, на какой он стороне. Но нет и причитаний о жертвах революции и даже нет никакой морали, кроме морали палача.

Но если о романе «Два мира» Ленин сказал: «Страшная книга, нужная книга», то самоубийственная (в буквальном смысле слова) «Щепка» оказалась страшной и ненужной. Никому в стране победившей революции не хотелось смотреть на такие картины террора, не нужны были такие чекисты-убийцы. Прежде всего не нужны самим чекистам.

А ведь Зазубрин изобразил именно палача-чекиста. Машину для уничтожения врагов революции.  В центре этой беспримерной для русской литературы повести находится именно образ палача, помешавшегося на любви к грязной толстозадой бабе-революции, которую он упоминает всегда с заглавной буквы. Его зовут Андрей Срубов, он начальник губернской чрезвычайной комиссии. Помимо его страстной любви к Ней (к революции) у начальника губчека есть мещанка-жена и маленький сын. Это противоречие заканчивает разрывом отношений. Но у Срубова есть еще пожилая мать и даже есть друг: он тоже чекист по имени Исаак Кац, к которому с детства пристала кличка Ика.

Был еще у Срубова отец, врач, но отца по приговору ЧК расстреляли. Приговор подписывал и приводил в исполнение все тот же его друг детства Исаак Кац. Потом на кухне у Срубова он пил кофе, приготовленный его матерью, и виновато объяснял, что не расстрелять было никак нельзя: отец Срубова был идейным борцом с большевиками. И вот этот идейный противник большевиков Павел Петрович Срубов, отец чекиста Срубова, перед расстрелом говорит своему убийце чекисту Исааку Кацу:

«Желаю тебе скорейшего выздоровления. Поверь мне как старому доктору, поверь так, как верил гимназистом, когда я лечил тебя от скарлатины, что твоя болезнь, болезнь всего русского народа, безусловно, излечима и со временем исчезнет бесследно и навсегда. Навсегда, ибо в переболевшем организме вырабатывается достаточное количество антивещества. Прощай».

Такого откровения и пророчества советская власть и чекисты простить автору не смогли. В революции и гражданской войне все нормальные человеческие отношения вывернуты наизнанку и морали нет. Впрочем, какие-то странные ограничения есть: следователь изнасиловал на допросе подозреваемую Неведомскую, и Срубов приказывает расстрелять обоих. Революцию надо понимать, как страшную заразную психическую болезнь, которой поражено все общество в России.

Друг писателя Зазубрина, драматург и литературный критик Валериан Правдухин, написал предисловие к повести «Щепка», в равных пропорциях состоящее из похвалы автору и из попыток оправдать «смелую попытку молодого художника», сгладить слишком явное противоречие. Усилия оказались напрасными: повесть не была издана ни в 1923 году, как планировалось, ни позже, ни вообще при жизни автора. Он пытался писать другие произведения, основал журнал «Сибирские огни», потом его позвали в Москву, и он не устоял, поехал из Новосибирска вслед за Валерианом Правдухиным. Он долгие годы дружил с Масимом Горьким, делился своими планами, показывал и обсуждал свои новые начатые произведения. Но прикрывавший его Горький умер в 1936 году. Владимира Яковлевича Зазубрина расстреляли во время большого террора в 1937 году. И тогда чекисты спросили с него за все, в том числе, и за «Щепку». 

Эта небольшая повесть сыграла страшную роль в судьбе тех, кто был с ней связан. Почти наверняка и Валериану Правдухину, расстрелянному годом позже, также напомнили его хвалебное предисловие во славу революции. Оба были реабилитированы в 1956 году. Короче говоря, Сталин со своими чекистами в НКВД оказался намного более эффектиным контрреволюционером, чем царская охранка.

Владимир Зазубрин. Щепка. — 1923 (книга не была напечатана, и увидела свет в периодике в 1989).

Джон Гришэм. Вне правил

Отличный юридический триллер, настоящая классика жанра. Кажется, это уже тридцать пятая книга Гришэма, если считать все серийные и несерийные издания. Она побила рекорды рейтинга "Нью Йорк Таймс". Думаю, это одна из самых сильных книг Джона Гришэма за последние годы: я получил незабываемое удовольствие.

Как всегда, роман читается на одном дыхании. Но этот роман отличается дополнительной сложностью: в него вложено несколько криминальных сюжетных линий, связанных и переплетенных между собой. У адвокатов редко бывает, что они заняты исключительно одним делом. Поэтому у читателя создаётся впечатление, что он читает сборник юридических повестей: одна история связана с другой, а третья влечёт за собой трагические последствия в четвёртой.

Главный герой романа Себастиан Радд — очень нестандартный адвокат. Его офис оборудован в пуленепробиваемом фургоне с бесперебойным доступом к Интернету, шикарным баром, дорогими кожаными креслами и тайником, где хранится оружие. Его номера нет в телефонном справочнике. Его помощник, телохранитель и единственный друг — водитель, способный предупредить опасность и вырубить любых противников, что оказывается совсем не лишним. Главное: Себастиан Радд берется за такие непростые дела, от которых отказываются все. И зачастую он действует на грани закона, а то и за гранью.

В мире адвоката Радда город не имеет названия и зовётся просто Город, у напарника нет имени и он просто Напарник, несмотря на то, что и сам Город, и сам Напарник — такие важные для Радда понятия. Он не доверяет власти, полиции, страховым компаниям, крупным корпорациям и не питает уважения к судебным этическим нормам. Но когда надо вытащить из тюрьмы невиновного, будь то нищий неудачник, обвиненный в убийстве, попавший в беду старик, выстреливший в ворвавшихся к нему в дом полицейских, или даже криминальный авторитет, он всегда готов кинуться в бой. Каждый имеет право на справедливый вердикт, считает он. И ради этого он зачастую готов идти до конца, даже если приходится сильно рисковать и играть вне правил.

Читается роман отлично. Некоторые ситуации поражают своей абсурдностью и в то же время узнаваемостью. У Гришэма рельефные герои, далекие от идеала и совсем не ангелы, но умеющие защитить то, что действительно важно, — честь, достоинство, правду. А заодно не отказываются отсудить приличную материальную компенсацию.

По Гришему выходит, что теперь нормально жить в этом мире нельзя нигде. Все прогнило и пронизано коррупцией. Трудно судить, насколько описываемое Гришемом является из рук вон выходящим и редким в США, но в РФ, мне кажется, — это довольно распространенная повседневная практика. Может быть поэтому многие ситуации столь узнаваемы и понятны.

Финал романа оказывается с лёгким намёком на возможное продолжение. Ждемс.

Джон Гришэм. Вне правил (Rogue Lawyer) / Переводчик В. Антонов. — М.: АСТ, 2016. — 384 с. — Тираж 10000. — (Серия:  Гришэм: лучшие детективы). — Возрастные ограничения 16+.

Джон Гришэм. Информатор

Джон Гришем опять в своем амплуа автора юридических бестселлеров. Что в Америке ждет судью, нарушившего закон и справедливость ради больших денег? Расследованием его деятельности занимаются не силовики, а специалисты из КПДС — Комиссии по проверке действий судей. Первым делом Лейси Штольц и ее напарник Хьюго Хэтч. На связь с ними однажды выходит таинственный информатор, чтобы предоставить доказательства преступлений судьи Клаудии Макдоувер. Эта дама уже два десятка лет связана с могущественной мафиозной группировкой на побережье Флориды. Получает по три миллиона долларов в год и крышует мафиози.

А КПДС тем временем гадает: кто же этот загадочный информатор? Откуда ему столько известно? И понимает ли он, какой опасности подвергает не только себя, но и Лейси с Хьюго, бросая вызов продажным «блюстителям закона» и их безжалостным криминальным покровителям?

Идея сюжета симпатична: Сент-Огастин, самый старый город Америки на атлантическом побережье в северо-восточной части штата Флорида. Яхты, море, ресторанчики, курортное настроение. Здесь сотрудники Комиссии по проверке действий судей встречаются с анонимным информатором, который наводит их на самого коррумпированного судью в истории США, связанного с таинственной и могущественной мафией. Жизнь индейцев в Америке в эпоху индейских казино находится вне государственного контроля, что и требуется мафии, которая гребет на индейских землях свои криминальные доходы.

Несчастные ФБР-овцы в «Информаторе» много недель топчутся, чтобы заблокировать банковские счета преступника. Выходит, в Америке особенно удобно быть индейцем или негром. Это практически не раса, а профессия, или даже выигрышный билет в лотерею. Приняли тебя в племя тапаколлов, если был твой прапрадедушка индейцем, считай, тебе уже крупно повезло по жизни. За одно только это мафия платит каждому индейцу по пять тысяч в месяц. И отмывает мафия свои грязные деньги через индейские казино. А КПДС, хоть и несет потери, мужественно направляет ФБР по следам мафии, хотя этим федеральным агентам явно лень заниматься такой ерундой, у них совсем другая задача, которую им поставили в Вашингтоне — ловить арабских террористов.

Джон Гришэм. Информатор (The Whistler). / Переводчик Аркадий Кабалкин. — М.: Neoclassic, АСТ, 2017. — 416 с. — Твердый переплет — Тираж 10000 — (Серия: Гришэм: лучшие детективы).

Марио Варгас Льоса. Похвальное слово мачехе

Догадываюсь, что эта книга Марио Варгаса Льоса, перуанского прозаика и драматурга, лауреата Нобелевской премии по литературе 2010 года, разочаровала часть его читателей, особенно «высокодуховных» российских. «Похвальное слово мачехе», написанное в 1988 году, появилось в русском переводе только в 2007 году. Подозреваю, что главной причиной столь длительной задержки (а все другие его произведения переводили и публиковали незамедлительно) стала «целомудренность» российских издателей, посчитавших откровенные эротические мотивы этого произведения недопустимыми для столь серьезного писателя и нобелевского лауреата.

В нашей стране традиционно голос тела принято считать чем-то низменным, грязным, вульгарным, едва ли не унижающим достоинство высоких помыслов читателя. Ханжеская печать, оставленная православием на нашей культуре, постоянно напоминает о себе в самых неожиданных местах. Из-за того, что этот роман вышел в России с большой задержкой, Марио Варгас Льоса принято было считать автором совсем иной литературы — остросоциальных, антидиктаторских романов, осуждающих репрессивные режимы на латиноамериканском континенте. Поэтому для отечественного читателя стало неожиданностью появление такого «пикантного» романа. Фольклорные и мифические мотивы переплелись в нем с современностью и ярко выраженным эротизмом. Впрочем, роман "Похвальное слово мачехе" своим откровенным пряным эротизмом привел в замешательство читателей и критиков не только в нашей стране, но и за рубежом.

Тонкое, изощренное, поэтически-чувственно письмо романа, воспевающее интимные моменты и даже возвышающее такие проявления плоти, которые принято считать низкими и низменными, звучат столь убедительно и сильно, что оказывается значительнее довольно банальной сюжетной линии. Поэзия берет верх над прозой. Разрушенная гармония семьи восполняется высшей гармонией природного начала, торжеством слияния тела и духа.

И речь идет не только о сексе и телесной близости, но и об эстетике каждодневного существования человека. Такая эстетика зачастую выпадает из поля зрения авторов, хотя всем понятно, что королевы тоже какают. Герои романа не отказывают себе в изысканных блюдах и напитках, самым тщательным образом холят и лелеют свои тела. Немолодой дон Ригоберто соблюдает недельный распорядок и очередность ухода за телом: понедельник – ушные раковины, вторник – педикюр, и т.д. А как правильно и гармонично он испражняется! Такая маниакальная, почти механистическая педантичность выглядит почти комично.

У дона Ригоберто ухоженные уши, ни единого наглого волоска, чистые ноздри, холёные руки, скрипящий от чистоты зад и всё прочее. Желудок дона Ригоберто работает исправно, мысли его сладострастны, а ушами он способен испытывать блаженство. «Дай мне послушать твои груди», – говорит он, нежно вложив соски – сначала один, потом другой – в сверхчувствительные раковины своих ушей. Входят они точно нога в привычный башмак...

Сорокалетняя Лукреция все свободное время посвящает плотским утехам, описанным подробно, со вкусом и без ложной скромности не только с эмоционально-чувственной стороны, но и с физиологической. Возможно, такие интимные подробности супружеской жизни отпугнут какого-то консервативного читателя. Однако соль этого романа как раз в балансе отвратительно-притягательных элементов.

Третий герой романа, Альфонсо, пасынок Лукреции – просто ангелочек, – миленький, сладенький, молоденький, неискушенный. Но он близок к половому созреванию, а в украшенной золотыми кудрями головке ребенка уже зреют коварные планы покушения на сексуальность Лукреции, которая, похоже, и сама не прочь попасться на удочку юного Купидона. Никакой дидактики: автор нисколько не осуждает сексуальные фантазии мачехи.

Автор выразительно и весьма убедительно передал эротичность и чувственность своих героев, а физические и физиологические подробности переживаний героев живы и достоверны. Чтобы писать так и на такие темы в латиноамериканской стране, пребывающей в путах католического фанатизма, необходим не только талант, но и мужество.

Марио Варгас Льоса. Похвальное слово мачехе (Elogio de la madrastra). / Переводчик Александр Богдановский. — М.: Иностранка, 2007. — 224 с. — Тираж 10000. — (Серия The Best of Иностранка). — Твердый переплет.

Ханс Ульрих Обрист. Краткая история новой музыки

Замечательная книга, познавательная и обогащающая. прочитал с большим интересом. Вся книга состоит из интервью и устных рассказов современных композиторов. Причем эти интервью перекрещиваются и дополняют друг друга. Все интервью брал автор книги, Ханс Ульрих Обрист, иногда совместно с Филиппом Паррено. В центре бесед — важнейшие, прежде всего технологические и интеллектуальные изобретения экспериментальной авангардной музыки XX века, ее связь с другими видами искусства и наукой, соотношение звука и пространства, звука и времени.

Первое обширное интервью в этой книге дает Кархайнц Штокхаузен, известный как один из самых значительных и неоднозначных композиторов ХХ века. Интервью записано в Образовательном центре Штокгаузена в 2004 году, незадолго до его кончины в 2007 году в Кюртене под Кёльном. 

Кархайнц Штокгаузен упоминает много имен других композиторов, с которыми сотрудничал. Например, Штокхаузен рассказывает про свою композицию «Вертолетный струнный квартет», 1995, которую исполняют четыре струнника в четырех летящих вертолетах. Результат зафиксирован электронным оборудованием и партитура раскрашена в восемь цветов, чтобы было удобнее разбираться при многократном прослушивании отрывков произведения. Премьера была в аэропорту Зальцбурга, спонсором выступил производитель напитков Red Bull. 

Или Штокхаузен рассказал, как они с британским изобретателем Питером Зиновьевым, основателем Студии электронной музыки в Лондоне, создавали электронный синтезатор для студии WDR в Кёльне. Далее в этой же книге есть отдельное интервью Питера Зиновьева.

Среди собеседников Обриста — Эллиотт Картер, Терри Райли, Брайан Ино и Янис Ксенакис, Пьер Булез, Тони Конрад, Йоко Оно, Kraftwerk и Каэтану Велозу. Книга пополняет архив современной культуры, который Обрист тщательно собирает, документируя ключевые события и стратегии в мире науки и искусств рубежа XX–XXI веков.

Книга заражает множеством новых мыслей и необычных идей, что само по себе приносит интеллектуальное удовлетворение. Например, в сноске к интервью Кархайнца Штокхаузена приводится пара цитат из Марселя Дюшана, который высказывает точку зрения, что в творческом процессе участвует не только автор, но произведение сталкивается с внешним миром через зрителя, который расшифровывает и истолковывает его, и тем самым вносит свой вклад в творческий процесс. «Картину создает зритель», — заявил Дюшан.

Мне тут же вспомнилось выступление профессора литературы из Атланты Михаила Эпштейна, который несколько лет назад выступал в московской библиотеке им. Чехова и сетовал, что книги теперь читают мало, и надо искать новые способы материального стимулирования читателей: гонорар должен получать не только автор, но и читатель должен вознаграждаться, если приложил усилия, понял и интересно интерпретировал прочитанное.

Ханс Ульрих Обрист. Краткая история новой музыки. (A Brief History of New Music) / Перевод: Светлана Кузнецова. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2016. — 280 с.

Гелий Салахутдинов. Блеск и нищета К.Э. Циолковского

Этой книги в бумажной форме мне найти не удалось, хотя монография издавалась в 2000 году (ее ISBN 5898130349 и ISBN 9785898130343). Выход этой книги приняли весьма нелюбезно, так как автор посмел замахнуться на общепринятый миф, на национальную святыню. Поэтому книгу я скачал из интернета и читал на своей читалке PocketBook. Читать и скачать книгу можно здесь: https://royallib.com/read/salahutdinov_geliy/blesk_i_nishcheta_k_e_tsiolkovskogo.html#0

Гелий Малькович Салахутдинов — кандидат технических наук, автор ряда научных и научно-популярных книг по истории техники, старший научный сотрудник Института истории естествознания и техники РАН. Эта его монография посвящена анализу творчества российского пионера жидкостных ракет, управляемых цельнометаллических дирижаблей, философа и фантазера, пропагандиста космических путешествий К.Э. Циолковского (1857-1935).

В своей работе Гелий Салахутдинов подробно разбирает разные аспекты творчества Циолковского и показывает, что его образ был деформирован по ряду исторических причин еще в XIX веке, а в СССР – из-за его превращения в символ социализма, в вождя всех ученых и изобретателей. В 1921 году В.И. Ленин, совершенно не разбиравшийся в технике, подписал указ, которым назначил плодовитому изобретателю и автору фантастических идей Константину Эдуардовичу Циолковскому персональную пенсию, как бедному и малообразованному изобретателю, но классового своему, вышедшему из простого народа и мечтавшему о светлом завтра под руководством большевиков. В дальнейшем он превратился в символ социализма. Константину Эдуардовичу дико повезло: после ленинского автографа больше никто и никогда до конца его дней не посмел критически высказаться в его адрес или негативно оценить его пустопорожнее «творчество».

Гелий Салахутдинов задается шаловливым вопросом: а какова была бы судьба Циолковского, если бы тот указ подписал кто-то другой из верховных большевиков и вождей революции, а не Ленин? Например, Троцкий, Бухарин, Каменев, Зиновьев или иной «враг народа»? Неужели развитие мировой космонавтики споткнулось бы и пошло другим путем?

Нет, решительно доказывает автор монографии. Циолковский был пропагандистским мифом, раздутым большевиками, необходимым им по идеологическим причинам, а в науке он был почти полным ничтожеством. Глухой, малограмотный, не владевший математическим аппаратом, не знавшим иностранных языков и не знакомый с зарубежной литературой и современным уровнем науки, далекий от жизненной практики, нищий фантазер, не способный наладить нормальные отношения даже в собственной семье.

После указа Ленина, несмотря на отрицательные рецензии специалистов и ученых из Академии наук, он сумел попрошайничеством у властей разных уровней добиться финансирования своих неадекватных публикаций и самостоятельно напечатал сотни отвергнутых антинаучных брошюр и статей. Благодаря таким публикациям невежественные земляки Циолковского в Калуге считали его большим ученым, а местная пресса, захлебываясь от патриотического восторга, восхваляла его, пока Циолковский бредил своим космизмом (в сущности, религией о необходимости переселения человечества в космос), долгие годы он изобретал велосипед (точнее — дирижабль) и придумывал новый мировой единый алфавит (в котором были только символы кириллицы, ибо иных Циолковский не знал, даже в математических формулах писал символы по-русски) для якобы облегчения изучения иностранных языков. Он доказывал ошибочность одного из законов Ньютона и опровергал второе начало термодинамики…

Никакого вклада в науку Циолковский не сделал, считает Гелий Салахутдинов. Все его якобы изобретения были необоснованными, а мечты нереалистичными. Даже дирижабль по его чертежам так и не удалось построить. Единственная реализованная идея Циолковского — двухкомпонентное топливо для жидкостных ракет. Но несмотря на все попытки Королева, Глушкова и других советских конструкторов с начала 30-х годов создать такую жидкостную ракету под идейным руководством Циолковского, закончились ничем: тяга двигателей советских ракет была недостаточной для полета в космос или для других практических целей. Первую настоящую космическую ракету «Фау-2» (V-2) построил барон Вернер фон Браун, которая в 1944 году взлетела на 188 км и оказалась в космосе. Не случайно, на памятнике покорителям космоса возле метро ВДНХ и при въезде в город Королев под Москвой установлены именно трофейные ракеты «Фау-2», так как именно с освоения технологии запуска таких ракет началась плодотворная работа Сергея Королева и советская космонавтика. Впрочем, американская космическая программа тоже началась с «Фау-2» Вернера фон Брауна.

В своей монографии автор показал, что образ Циолковского был деформирован по ряду исторических причин еще до революции. Народного изобретателя, как редкий самородок, поддерживал физик Столетов. Теоретик авиации Жуковский, учитывая энтузиазм убогого самоучки, тоже высказался позитивно в отношении одной из начальных работ изобретательного инвалида, окончившего всего три класса школы (во втором классе самородок учился дважды). Всячески пиаря такие неосторожные позитивные оценки и отбрасывая многочисленную критику и указания на ошибки, Циолковский настойчиво, с маниакальным упрямством продвигал свои идеи.

Представления о его творчестве были мифологизированы и не имеют ничего общего с наукой и объективной реальностью, особенно в советское время. Циолковский был не ученым, а фантазером, его идеи не были научно обоснованы и подкреплены доказательствами, экспериментами и расчетами. Он не внес никакого вклада ни в науку, ни в технику, кроме популяризации достаточно хорошо известной фантазий о межпланетных путешествиях. Он и сам писал фантастические произведения о полетах на Луну и в космос.

Из калужской больницы, где он лечился, за несколько дней до смерти в 1935 году Циолковский послал И.В. Сталину письмо, в котором писал:

   Мудрейший вождь и друг всех трудящихся, товарищ Сталин!

   Всю свою жизнь я мечтал своими трудами хоть немного продвинуть человечество вперед. До революции моя мечта не могла осуществиться.

   Лишь Октябрь принес признание трудам самоучки; лишь советская власть и партия Ленина-Сталина оказали мне действенную помощь. Я почувствовал любовь народных масс, и это давало мне силы продолжать работу, уже будучи больным. Однако сейчас болезнь не дает мне закончить начатое дело.

   Все свои груды по авиации, ракетоплаванию и межпланетным сообщениям передаю партии большевиков и советской власти -- подлинным руководителям прогресса человеческой культуры.

   Уверен, что они успешно закончат эти труды.

   Всей душой и мыслями ваш, с последним искренним приветом всегда ваш,

   К. Циолковский. 

На это письмо Сталин успел ответить телеграммой:

   Знаменитому деятелю науки товарищу К.Э. Циолковскому.

   Примите мою благодарность за письмо, полное доверия к партии большевиков и советской власти.

   Желаю вам здоровья и дальнейшей плодотворной работы на пользу трудящихся. Жму вашу руку,

   И. Сталин.

После первых же запусков спутников и кораблей с собаками и космонавтами, советская пропаганда, раздувая миф о своем приоритете в этой области, стала превозносить имя Циолковского, строить мемориалы и памятники, издавать все больше апологетических исследований его биографии, в которых откровенно искажалась ценность его трудов, превращая покойного фантазера в культовую, почти религиозную фигуру.

Эта работа Гелия Салахутдинова вызвала взрыв негодования патриотически и коммунистически настроенных невежд, не желающих расставаться с прочно внедренным в сознание мифом о величии калужского мыслителя, якобы создавшего фундамент для передовой отечественной науки, и вникать в суть критической аргументации автора. В результате Салахутдинов испытал ряд административных разборок и проработок, где от него требовали отказаться от своих оценок и выводов. В его адрес раздавались даже посыпались выпады с угрозами, где его обвиняли врагом народа или агентом ЦРУ.

Полагаю, жизнь постепенно возьмет свое и докажет бессмысленность не только бредовой идеи калужского мечтателя о неизбежности переселения человечества в космос, но и подтвердит тупиковость пилотируемой космонавтики как таковой. Очень верными мне представляются размышления Гелия Салахутдинова о пагубности самоубийственной мысли о том, что человечество имеет моральное право убить в процессе жизнедеятельности жизнь на Земле, исчерпать ресурсы, загадить свою собственную планету, а затем бросить ее и отправиться в космос, где должны загадить следующую. Такова философия Циолковского и его глубокое непонимание биологической сущности человека, как части биосферы Земли.

Вообще, я полагаю, пилотируемая космонавтика со временем станет этаким бесполезным видом экстремального спорта для желающих испытать острые ощущения, вроде альпинизма, покоряющего Эверест. А космическое пространство будут исследовать и осваивать только роботы и автоматические аппараты. Даже освоить Марс едва ли возможно — надо быть реалистами. Полет на Марс может понадобиться только по политическим мотивам, как и полет на Луну, а дальнейшие полеты не нужны. Отправлять в космос роботов не только намного дешевле и безопаснее, но и продуктивнее. Запущенный в 1977 году автоматический зонд «Вояджер-1» дал науке больше информации о космосе, чем в сумме все десятилетия пилотируемой космонавтики. О разнице в цене вопроса и говорить нечего. А космический телескоп «Хаббл» дал информации на порядок больше любого наземного телескопа. Причем присутствие людей рядом с таким телескопом категорически противопоказано, так как это резко ухудшило бы технические параметры этого сверхточного прибора из-за вибраций и других вредных воздействий от человека.

Однако идеи Циолковского о смерти человечества и о бомжевании в космосе весьма живучи. Я вижу претворение и развитие этих идей в недавнем научно-фантастическом романе американского автора Нила Стивенсона «Семиевие»: автор с легкостью серийного маньяка уничтожает под градом астероидов из осколков разрушившейся Луны все человечество, все семь миллиардов человек, а потом уничтожает почти всех, кто успел смыться с Земли на МКС и в космос. Несколько особей человеческого вида (но все женского пола!) уцелели в космосе и через пять тысяч лет путем партеногенеза и генной инженерии зачем-то возродили человечество, вместо того, чтобы помочь человеку эволюционировать и лучше приспособиться к жизни в космическом пространстве и невесомости.

Гелий Салахутдинов. Блеск и нищета К.Э. Циолковского. — АМИ, 2000. — 246 с.

Александр Дюма. Черный тюльпан

Если бы я был знаком с творчеством автора приключений трех мушкетеров только по этому историческому роману, пожалуй, я не смог бы утверждать, что он великий французский беллетрист. Роман «Черный тюльпан» (1850) — это очень классическая приключенческо-романтическая книжка. Но довольно поверхностная и нехитрая. Подобные целомудренные романы следует прописывать детям и младшим подросткам в неограниченных количествах. И даже иной взрослый, раскрывающий эту книгу после третьей главы довольно точно понимает, чем она закончится, но остается доволен. Наверное, потому что это Дюма. И потому что концовка правильная, понятная и справедливая, как в хорошей сказке. Настоящий happy end, хотя попутно кое-кого из персонажей убивают и казнят, но без излишнего натурализма и смакования подробностей. В таких хороших книжках про благородных юношей и прекрасных сообразительных девушек все должно кончаться хорошо.

Впрочем, главным «героем» романа является тюльпан. На глазах читателя происходит ботаническое чудо: голландские селекционеры стремятся вырастить уникальный черный тюльпан, считающийся невозможным, и страсти вокруг этого исторического факта становятся главным стержнем этой небольшой книги. Тот, кто вырастит невиданное чудо, получит в награду 100 тысяч флоринов.

Драматические события в романе начинаются в Голландии в 1672 года, который вошел в голландскую историю как «год бедствий», то есть на фоне борьбы за власть и становления общественного уклада после буржуазной революции. Но в стране происходят восстание городской черни в Гааге и линчевание одного из правителей страны, Великого пенсионария Голландии Яна де Витта, и его брата Корнелия. Эти события переплетаются с романтической историей любви заключенного и дочери тюремщика. Так что в наличии имеются: романтический герой цветовод Корнелиус ван Берли, не менее романтическая героиня Роза, заговор (хоть и мнимый), завистник (классический такой мерзавец), мудрый монарх принц Оранский, который сначала повел себя подло, но в потом вдруг исправился и был реабилитирован. На том и основан сюжет романа. Хотя при всей его краткости, роман страдает явно избыточным многословием и орнаментальной риторикой. Но опытный беллетрист хорошо знает правило, что краткость — сестра таланта, но мачеха гонорара.

Читать этот роман я принялся, надеясь подробнее узнать о царившей в Голландии того периода массовой тюльпаноманией, когда в обмен за луковицу редкого тюльпана можно было выменять крепкий каменный дом. Кратковременный всплеск ажиотажного спроса на луковицы тюльпанов случился в Нидерландах намного раньше — в 1636—1637 годы. Цены на тюльпаны редких сортов достигли тысячи гульденов за луковицу ещё в 1620-е годы, но вплоть до середины 1630-х такие луковицы перепродавались в узком кругу цветоводов и состоятельных знатоков. А летом 1636 года в доходную фьючерсную торговлю тюльпанами включились непрофессиональные спекулянты. За полгода ажиотажных торгов цены на луковицы редких сортов многократно выросли, а в ноябре 1636 года начался спекулятивный рост цен и на простые, доступные сорта. В феврале 1637 года перегретый рынок рухнул, начались многолетние тяжбы между продавцами и покупателями ничем не обеспеченных тюльпановых контрактов.

Но о минувшей тюльпаномании Александр Дюма в своем романе почти ничего не сообщает.

Александр Дюма. Черный тюльпан (La Tulipe noire) / Перевод: Е. Овсянникова, С. Чудновский — М.: Эксмо, 2010. — 256 с. — (Серия Зарубежная классика). — Тираж 4000. — Твердый переплет.